Тайна забытого языка


А. Оболенский

Наверное, у нас в стране трудно встретить человека, который бы ничего и никогда не слышал о псовой охоте. Кто-то узнаёт о ней ещё в школьные годы из "Дубровского", "Графа Нулина" или "Осени" А.С.Пушкина, "Мёртвых душ" Н.В.Гоголя, "Войны и мира" Л.Н.Толстого. Для кого-то знакомство с ней неразрывно связано с живописными полотнами Н.Н.Каразина, Н.С.Самокиша, М.А.Зичи, В.А.Серова, А.С.Степанова. А кому-то отзвуки псовой охоты с переливами рогов, позывами доезжачих, неистовым рёвом заливистых стай гончих, бешеными скачками борзых слышатся в фортепианных пьесах "Времена года" П.И.Чайковского, опере "Псковитянка" Н.А.Римского-Корсакова...

Да, в старые годы русские писатели, художники и композиторы старались не обходить стороной эту старинную охоту, находя в ней живое отображение любви русского человека к родной природе, бесшабашной удали, захватывающей дух скачки лихих собак и лошадей. Где, как ни на псовой охоте, человек мог попробовать и испытать свою силу и храбрость в единоборстве с матёрым волком, едва удерживаемым собаками? Где, ещё мог насладиться он проникающим в самые сокровенные уголки души гоном стаи "по зрячему", полным то неизбывной тоской и горем, то не знающей пределов яростной до одури радостью, словно перекочевавшей на опушки островов из старинных народных песен и напевов?

Псовая охота в первой половине девятнадцатого столетия была неотъемлемой частью русского дворянского, усадебного быта. Держать хотя бы небольшую охоту считалось признаком хорошего тона не только среди крупных магнатов-землевладельцев, но и мелкопоместных служилых дворян. Вспомним, например, бедного хозяина Кистенёвки Андрея Гавриловича Дубровского из одноимённой пушкинской повести. Еще один персонаж - не имеющий в кармане лишних двадцати рублей, гоголевский Ноздрев, тем не менее хвастает перед заезжими гостями "выстроенным очень красиво" псарным двором с несколькими десятками "всяких собак, и густопсовых, и чистопсовых, всех возможных цветов и мастей". Уже, гораздо позднее, в годы всеобщего упадка и оскудения дворянских гнёзд, разорённых освобождением крестьян, обнищавшие герои И.А.Бунина - степные помещики, в повседневной жизни мало отличавшиеся от своих недавних крепостных, тем не менее продолжали держать гончих, а некоторые - и борзых собак, изредка выезжая с ними на охоту. Но, далеко не все из писателей, вводивших в свои произведения упоминания об этой старинной охоте, были охотниками сами и, написанные ими картины "барских потех" не всегда соответствовали реальной действительности. Более того, для авторов-охотников, происходящее в отъезжих полях становилось порой настолько обыденным, что уделять серьёзное внимание этим событиям, описаниям порядков и правил, установленных на псарных дворах, казалось им совершенно лишним. Поэтому нынешним читателям, даже внимательно познакомившимся с охотничьими главами "Войны и мира" или поэмой Н.А.Некрасова "Псовая охота", очень трудно бывает представить себе, как же всё-таки проходили псовые охоты? Что значат незнакомые, давно забытые большинством наших соотечественников слова, которыми пестрят строки Пушкина, Толстого, Некрасова, Бунина?

Звучащие гимном псовой охоте, выжлятникам и борзятникам незабываемые строки из некрасовской поэмы, воспринимаются непосвящёнными некой "абракадаброй":

Варом варит закипевшая стая,
Внемлет помещик, восторженно тая.
Ближе и лай, и порсканье, и крик -
Вылетел бойкий русак-материк.
Зверя поймали - он дико кричит.
Мигом отпазанчил, сам торочит...

И впрямь, что значат все эти "варом варит", "порсканье", "материк", "отпазанчил"? Даже невдомёк читателю, что хотел выразить этими словами Николай Алексеевич.

Закончив в первой части своей работы рассказ об истории русских борзых в старой дореволюционной России, я хотел было сразу перейти к повествованию о нынешнем состоянии породы в нашей стране и на Западе. Но потом мне подумалось, что было бы несправедливо лишать читателя редкой возможности познакомиться ближе со старинной комплектной охотой, её составом, правилами, не менявшимися на протяжении столетий, обязанностями охотников и многим другим, без чего сложно представить себе захватывающую и неповторимую картину псовой охоты.

Начать свой рассказ мне хочется со старого охотничьего языка, знанием которого дорожили и по праву гордились наши предки. Неспроста, читая главы об охоте в "Войне и мире", не перестаёшь удивляться точности и живописности использованных автором определений. Настоящий художник узнаётся по своей способности найти то верное, единственное слово, без которого вся созданная перед этим вещь, может навсегда остаться неживой, лишённой души. Лев Николаевич это хорошо понимал. И, говоря о травле волка Николаем Ростовым он использовал в полной мере запас слов из своего охотничьего лексикона, как нельзя лучше отображающих происходящее, наполняющих рассказ неподдельной красочностью описаний. А русским охотничьим языком наш великий писатель владел превосходно.

Тульский охотник, один из далёких предков автора этих строк, князь Дмитрий Дмитриевич Оболенский, вместе с которым Л.Н.Толстой охотился на протяжении нескольких десятилетий, начиная с 1858 года, писал в своих "Воспоминаниях", что "Лев Николаевич был очень горячий, настоящий русский охотник". С мнением этим полностью солидарны и многие другие знакомые Толстого, знавшие о его охотничьей страсти не по наслышке - Н.В.Киреевский, И.А.Раевский, братья Бибиковы, С.М.Глебов с сыновьями Владимиром и Михаилом, А.П.Офросимов, известный своими англо-русскими гончими и прекрасными лошадьми собственного завода, выведенный впоследствии под именем Афремова в "Живом трупе".

Страсть Толстого к охоте была давней, унаследованной от отца. Интересен рассказ А.П.Офросимова о дружбе его отца с дедом Льва Николаевича, приведенный не так давно покойным Б.И.Марковым в очерке "Охотничье слово в русской литературе": "Мой покойный батюшка, Павел Александрович Офросимов, подарил твоему дедушке, Николаю Ильичу Толстому, черно-пегого выжлеца. Николай Ильич поехал в Засеку на выводок волков. Помкнули по матёрому..." Как не вспомнить здесь слова Николая Ростова, сказанные, чтобы подчеркнуть разницу между ним и младшими Петей и Наташей, ничего ещё не понимавшими в деле правильной охоты: "Трунила, во-первых, не собака, а выжлец..."

Действительно, в старину, человек назвавший кобеля гончей, не выжлецом, рисковал прослыть среди охотников полным невеждой. Среди гончих нет сук и кобелей, а есть выжлецы и выжловки. Людей же, занимающихся и охотящихся с гончими называли выжлятниками. Говоря с псовыми охотниками о борзых или гончих, вы не услышите от них привычных названий частей тела собаки и даже окрасов. Так, скажем, хвост у борзой называется правилом, а у гончей - гоном, морда у борзой - щипец, у гончей же - чутьё, одетая уборной псовиной (удлинённой шерстью) задняя часть бёдер борзой собаки - чёрные мяса, гончей - портки... Охотник никогда не назовёт свою собаку - рыжей, палевой, тигровой или собольей, а скажет, говоря о борзой - красная, половая, чубарая, муругая. У гончих свои термины - собаки бывают багряные, т.е. - "самого яркого, но и самого чистого красного" цвета (В.Даль), соловые - светло-палевые, подласые - "когда из тёмного цвета, находящегося только на спине гончей, цвет этот постепенно, на боках - к брюху, переходит в самый светлый (почти белый) цвет" (П.Губин) и т.д. Даже возраст собак измеряется не привычными всем собаководам годами, а - осенями, говоря ещё и об опытности борзых и гончих. О щенке, не достигшем года, скажут - "он ещё по щенячьей осени", о собаке, которой исполнилось полтора года и которая уже успела побывать на охоте - "по первой осени" или "первоосенница". Собака 2.5 лет - по второй осени, 3.5 лет - по третьей осени и т.д. А об опытной матёрой (взрослой) борзой или гончей старше шести осеней говорят уважительно - выжлец или кобель (у борзых) осенистый или в осенях.

Раньше можно было с точностью определить породную принадлежность собаки, только услышав её кличку. Называя своих борзых и гончих, псовый охотник стремился вложить в имя будущего помощника на охоте максимум смысловой нагрузки, отражающей истинное предназначение щенка. Выжлятники называли своих питомцев - Бушуй, Водило, Громило, Говор, Сполох, Волторн, Набат, Соловей, Томило, Рыдало, Вопило - выжлецов и - Шумка, Водишка, Громишка, Говорушка, Флейта, Соловка, Помыка, Плакса, Будишка, Заливка, Застона - выжловок, словно заранее предвкушая то удовольствие, которое получат они в грядущие осени, заслушавшись гоном.

"Отдав высокий альт в доборе,
Выжловка сорвалась на плач,
И гулким башуром ей вторил
Выжлец багряный, как кумач..."

Недаром, истинные знатоки охоты с гончими ценили и поныне ценят красоту гона, испытывая величайшее эстетическое наслаждение, забывая подчас о том, что привело их на охоту - о добыче зверя. "Как хор их певуч, мелодичен и ровен. Что твой Россини? Что твои Бетховен?" (Н.А.Некрасов). Разве, уж, тут до ружья?

У борзятников же свои ценности и свой набор кличек. Если любители гончих, готовы слышать "оперу" в голосе своих собак, то ценители русских борзых готовы увидеть настоящий "балет" в лихой, захватывающей травле. Но, в то же время, борзая - собака сильная, готовая без тени сомнения схватиться "зев в зев" (пасть в пасть) с волком, настигнутым после трудной и быстрой скачки. Поэтому и имя у борзой должно быть соответствующее - Атаман, Беркут, Дерзкий, Деспот, Злобиян, Кистень, Крылат, Лихой, Налёт, Смертодав, Ятаган или - Быстра, Ведьма, Гарпия, Доезда, Една, Забава, Коварна, Лиходейка, Отвага, Пагуба, Язва и т.д. В каждом имени - бесшабашная удаль, беззаветная злоба к зверю. Называли борзых глаголами в повелительном наклонении, характеризующими динамику псовой охоты и её основную цель - травлю зверя: Завладай, Терзай, Обрывай и др. Давали псовым собакам имена татаро-монгольских ханов, прославившихся своей храбростью и жестокостью: Кучум, Батый, Едигей, Тамерлан... В полной мере использовались персонажи из демонологии всех стран и народов: Асмодей, Сатана, Ведьма, Бесовка и т.п. И, конечно же, любящие своих собак, их ни с чем другим не сравнимую красоту, борзятники не могли пройти мимо таких кличек, как - Голубь, Сударик, Красотка, Украса, Краля...

Как же больно бывает сегодня, листая каталоги рингов борзых и гончих разного рода выставок, встречать в них дикие для слуха русского охотника, нелепые прозвища собак: Бандит, Тарзан, Гектор (у гончих), Мелодия Жетанвиль, Анастасия Злата Осень или - Злат Фисташка, Бакс, Знатный Граф (у псовых борзых)...

Нетрудно догадаться, что псовые охотники в своём лексиконе нашли определения не только для, говоря языком современным, кинологических терминов. Нашлись образные, красочные слова и для зверей - объектов охоты, и для самой охоты - её способов, поведения людей и собак. Сколько сохранилось эпитетов для характеристики поведения только, скажем, зайца-русака. Охотники не говорили, что зверь пришёл из другого острова (лесного массива), а замечали - "русачок то натеклый". Заяц не уходит, а - стекает. Также "стекают" его следы и гончие. Но можно сказать про ушедшего зверя и "слезший"... Да, много тонкостей знали в старину псовые охотники! Казалось бы для непосвящённого человека: "Ну, что может быть проще. Гончие нашли заячий след и своим лаем выгнали зверька на открытое пространство. А там, пущенные охотником борзые, его догнали и поймали. Велика премудрость!" Но, так может думать лишь дилетант, никогда не видевший сам псовой охоты. Да и рассказ его не даст слушателям реальной картины происходящего. То ли дело послушать настоящего псового охотника: "Гончие, не успели их разомкнуть (отстегнуть ошейники, смыкающие - соединяющие собак в смычки по две гончей), с самого напуска, не успело ещё порсканье (подбадривающие возгласы) доезжачего стихнуть, прихватили свежую жировку (причуяли следы, кормившегося в этом месте ночью зайца), молча, добрали зверя (разобрались в его следах) и помкнули (погнали с голосом). Что тут началось! Одна выжловка вскрикнула пронзительно, будто на пень наскочила и такими рыданиями разразилась. А выжлец, чуть впереди, словно в набат ударил, зачастил низким басом - башуром, что твой колокол.

Тут и остальная стая подвалила (подоспела) и - пошла потеха. Гончие без перемолчки, рыдают взахлёб, ярко, ровно - варом варят собаченьки! Да, русачок-то попался мудрёный, опытный. Вот, отрос (удалился) от гончих, и гон со слуха сошёл. Едва-едва только в глубине острова слышно. А, вот, и вовсе собачки смолкли, скололись видно (потеряли след). Но, недаром говорят, у мастеров-гончих упалого (залегшего, спрятавшегося) или удалелого (убежавшего) зверя никогда не бывает. Сделал где-то на лесной дороге русачок свою излюбленную двойку и скидку-сметку (прыгнул в сторону на несколько метров, вернувшись предварительно назад по собственному следу) да и запал (залёг) мёртво. Но, не тут то было! Минуты не прошло, выжлец уже обымает след полазом (отыскивает упалого зверя на кругах, постепенно суживая их и, стараясь найти потерянный след или побудить - поднять зайца), и побудив цвёлого (вылинявшего по осени) русачка, натекает на него прямо на глаз. А, уж как остальные выжлятки подвалили, да погнали по зрячему, тут гон такой пошёл, что заслушаешься. Собачки то хорошие, паратые (быстрые), вся стая одних ног (одной скорости), вязкие (привязчивые к следу), да нестомчивые (неутомимые) были. Долго ли, коротко ли гоняли, насели уже на зайчишку совсем. Видит он, в острове делать уже нечего, надо в поле слезать (выходить). Выбрал лаз поспособнее (удобное, незаметное заросшее кустами место на лесистой опушке), да и покатил во все ноги через поле к недалёкому врагу (овражку), только цветок (заячий хвост) мелькает. Но, в охоте у нас борзятники, тоже все как на подбор толковые были. Чуть поодаль от этого лаза, как раз свора стояла. Не успел тот русак выйти в поле, как борзые его пометили (увидели), да и заложились к нему (поскакали) по скошенной стерне. Русак, материком оказался (старше 2-х лет), резвый бродяга. Успел-таки на рубеж сесть (выскочить на полевую дорогу), да стал от борзых отрастать (удаляться) Да не повезло ему - был в той своре кобель один, осенистый уже (старше 6-ти лет), но ног злых (очень резвый) и к русаку одиночный (способный ловить зайца в одиночку, без помощи других борзых). Пока другие собаки по рубежу к зайцу спеют, он, гляжу, наддал (прибавил скорости) и, перед самым уже врагом донёс себя до русака, да угонкой зайца с рубежа так и сбил, ушьми поставил (догнал и, развернув зайца на 180°, заставил его соскочить с дороги). А тут и другие борзые приспели (подоспели), закрутили зайчишку, да и вздернули (поймав, подняли над землей). Борзятник подскакал, собакам кричит: "Отрыщь, отрыщь!" (отойди), с коня соскочил, зайца у борзых принял (забрал), отпазанчил (отрезал нижние части задних лапок), собачкам пазанки разделил, похвалил их, зайца второчил (привязал к седлу специальными ремешками - тороками), снова борзых на свору принял и - айда обратно под остров. Так и охотились... В тот день, с одного только напуска, кроме этого, ещё десяток зайчишек перетравили, да штук пять упустили - садкие (увёртливые) попались! Жаль только, ни одного красного зверя (волка или лисицы) в этом острове не оказалось..."

Так, или примерно так мог выглядеть случайно подслушанный рассказ псового охотника после удачного отъезжего поля. Согласитесь, уважаемые читатели, что он значительно отличается от сухого бесцветного изложения того же события современным языком.

Русская псовая охота имеет свои крепкие многовековые традиции. И наша историческая память обязывает свято беречь красоту и первозданную чистоту охотничьего языка. Мы рискуем потерять русскую, самобытную, доподлинно народную поэзию в звучании охотничьих слов, вместе с их уходом из нашего лексикона. К сожалению, современным борзятникам очень и очень далеко до того трепетного отношения к старым охотничьим традициям, которыми славились их собратья - гончатники. Б.И.Марков вспоминал: "В книге известного в прошлом эксперта А. О.Эмке "О гончей" есть такая фраза: "Музыкальность голоса, так же как и добор, есть признак кровных гончих". Всеволод Саввич Мамонтов, наш заслуженный эксперт и знаток живой природы, аккуратно карандашом написал против этой фразы: "Ересь!" Или, другой пример: "В рукописи В.И. Казанского "Гончая и охота с ней" была такая фраза: "А в полазе Добыч и уходил далеко, но ровнялся по стае". Н.П.Пахомов поправил так: "Добыч С.М.Глебова, не обращая внимания на других зверей, кроме волка, и обладая замечательным чутьём, набрасывался в одиночку и стекал давно слезшего волка, и тогда к нему набрасывали стаю, ровнявшуюся по его добору". Ни в наши дни, ни в недавнем прошлом, среди борзятников России не находилось человека способного поправить новичка или поставить безапелляционное - "Ересь!" под произведением ретивого борзописца. Да и книг, рассказывающих о русских борзых, об охоте с ними, за последние полстолетия практически не появлялось! Вот и приходится борзятнику наших дней, желающему приобщиться к старой языковой охотничьей традиции довольствоваться строками с пожелтевших страниц журналов вековой, а то и - более! давности, подобным этим: "26 минувшего сентября охота моя, состоящая из 7 свор борзых при 14 смычках гончих, брала не очень большой Карпов лес, близ села Сухой-Солотины (Обоянского уезда Курской губернии). Разместившись по лазам и бросив в этот остров гончих, мы были удивлены продолжительной горячей гоньбой с взлаиванием, что несомненно означало, что гон происходит по волкам, которые между тем, вопреки обыкновению, медлили выходить. Мы, т.е. моя сестра и я, помещавшиеся на охотничьих дрогах, запряжённых тройкой, заняли, по-видимому, малонадёжный лаз на красного...В это время прямо на нас выносится волк, а за ним, рыскавший без своры у соседнего борзятника Ваш псовый Бросок, и не допуская до нас приблизительно ста сажен, взял его по месту так хорошо, что я вместе с сестрой, не отличающейся физической силой, имели время добежать и возможность сострунить сворою этого волка, и настолько удачно, что когда вернулись дроги, то мы с помощью кучера положили на них волка. Волк этот оказался переярком. В эпизоде этом замечательно лишь то, что Бросок взял один переярка и держал его настолько крепко, что дал возможность сострунить его нам, т.е. двум женщинам. Бросок, как Вам известно, приобретён мною у Вас в августе 1881 года месячным щенком, а потому небезынтересно будет Вам, если я опишу теперь его наружность: масти он светло-половой, рост - едва аршин; с прекрасной сухой головой, с тёмными навыкате глазами; уши поставлены немного широко, но в затяжке; правило в окороть, саблистое; на хороших ногах, с вывернутыми в поле локотками; корпус с сильно развитой мускулатурой, с небольшим верхом; широк, бочковат, со спущенными рёбрами до локотков и в длинной густой псовине. Общий вид его массивен и угрюм, скачет вообще резво, но в особенности хорош у него бросок накоротке. Затем, заканчиваю это письмо моею искреннею благодарностью как за Броска, так и за других борзых, приобретённых мною у Вас, многоуважаемый Николай Петрович.

1883 г. Декабря 6 дня. Д. Бабыкино (Обоянского уезда Курской губ.)".

Это письмо, адресованное Н.П.Ермолову и опубликованное в "Природе и охоте" за 1887 год, принадлежит перу Ольги Ивановны Улагай - женщины - борзятницы, чья комплектная охота была хорошо известна в то время. Читая его, не перестаёшь удивляться меткости суждений о ладах борзой, знанию охоты и охотничьего языка!

Идея настоятельной необходимости сохранения традиций русского охотничьего языка имеет давние корни. В первые послереволюционные годы Всеволодом Саввичем Мамонтовым, известным экспертом по борзым и гончим, был написан даже "Толковый словарь псовой охоты", вобравший в себя максимум из доступной автору терминологии. Судьба этого произведения печальна. Несмотря на положительную рецензию небезызвестного советского партийного деятеля В.Д.Бонч-Бруевича: "С большим интересом прочёл я "Толковый словарь псовой охоты". Его, конечно, надо издать. Он нужен охотникам... но для меня он интересен сам по себе, как специальный словарь древней русской речи, которая теперь может исчезнуть... во всяком случае труд должен быть сохранён для нашей науки о коренном русском языке", рукопись Мамонтова исчезла бесследно. Громадный вклад в сохранение исконно-русской охотничьей речи внесли Н.П.Пахомов, Н.Н. Челищев, Б.И.Марков и другие не менее известные специалисты - гончатники.

Борзятникам начала двадцать первого века трудно уже будет возродить в полном объёме ту красочную, многообразную речь, которой славились псовые охотники старого времени - Л.Н.Толстой, Н.А.Некрасов, П.М.Губин, Д.П.Вальцов. Но, кое-что сделать всё-таки можно. Прежде всего нужно (и я не устаю это повторять раз за разом) обратиться к бесценной кладовой языкового наследия - печатным работам псовых охотников прошлого, сохранившим в первозданной красоте русское охотничье слово, весь богатейший пласт традиций и многовекового опыта. И, конечно же, стоит наконец исправить сложившееся в последние годы досадное недоразумение - отсутствие единства между любителями пород русских борзых и гончих собак. Нынешние борзятники почему-то упорно предпочитают обществу гончатников - своих единственных собратьев, происшедших от одной матери - псовой охоты, объединения, собравшие владельцев борзых собак других пород, не имеющих с поклонниками русской псовой ни общих традиций, ни общих способов охоты, ни общего языка. Поверьте, знакомство с гончатниками даст (в смысле приобщения к историческим корням национальной русской охоты) значительно больше, чем общение с хозяевами экзотических, никогда не имевших на Руси практического применения пород - бакхмулей, грейхаундов, тазы и тайганов.

Комплектная охота. что это такое?

Строго говоря, под комплектной охотой следует понимать собранные в одном месте и под единым руководством, стаю гончих, несколько свор борзых, верховых и обозных лошадей с достаточным обслуживающим персоналом. Укомплектованная таким образом охота, по словам П.М.Губина, "представляет собой такое учреждение, такое орудие, с помощью которого возможно было бы уничтожение у нас всякого зверя, то есть - волка, лисицы и зайца, и во всяком месте, доступном охоте с борзыми собаками". Владелец псовой охоты, определяя размеры её "комплекта" руководствовался целым рядом факторов: своим материальным благосостоянием, числом крепостных или вольнонаёмных служащих - охотников, наконец, целями, которые ставились перед охотой, так как для успешной охоты по выводкам волков был желателен более расширенный состав псовой охоты, нежели для травли зайцев и лисиц.

Минимально допустимый "комплект" самостоятельной псовой охоты состоял из стаи гончих, включающей в себя восемнадцать собак, пяти свор борзых - по четыре собаки в своре, ловчего, доезжачего, двух выжлятников, четырёх рядовых борзятников и одного старшего, называющегося - заездным, стремянного, которому владелец охоты доверяет водить в случае необходимости собственную свору, чернорабочих-псарей: корытничего, сырейщика, наварщика и обыщика. Кроме того для перемещения охоты в отъезжих полях формировался специальный обоз, состоящий из фуры для овса, телеги с кожаным тентом - "для тенет (двенадцати крыльев), занавесов для борзых, двух фонарей, котла, корыт, запасного охотничьего белья и платья, складной господской кровати и двух складных стульев" (Губин), ещё одной телеги - "для господского чемодана с бельём и платьем, кожаного чехла с господскими подушками и матрацем, ковров, двух буфетных ящиков - с закусками, винами, лакомством; столовою и чайною посудою; двух ящиков - с самоваром и посудою кухонною; домашней аптечки и двухведёрного бочонка, с водкой" (там же). Заключали состав обоза одноконная полевая тележка и экипаж владельца охоты. При обозе состояли: псарь - обыщик, буфетчик, повар, кучер, багажные и фурщики (по числу фур и телег), тенетчики, взятые на время охоты из крестьян-подёнщиков. Разумеется, в комплект охоты входили - одиннадцать верховых лошадей для владельца охоты и охотников, и восемь лошадей обозных (упряжных). Как мы видим, наши предки относились к формированию своих охот с завидной предусмотрительностью!

Кроме, описанной выше "малой" псовой охоты, частенько создавались и охоты "большие", отличающиеся несколько увеличенным комплектом собак и охотничьей прислуги. Так, в "большой" псовой охоте стая гончих включала уже не восемнадцать, а - сорок собак, вместо пяти свор борзых, использовалось - двенадцать (правда, по три собаки в своре), охотничий же персонал увеличивался на одного выжлятника и семь борзятников. Разумеется, во все времена существовали псовые охоты, насчитывающие сотни (и даже - тысячи собак!), с десятками крепостных охотников. Но, нужно отметить, во-первых, редкость таких охот даже во владениях крупнейших магнатов екатерининской эпохи, а во-вторых, ту немаловажную особенность, что, собственно охота с таким громадным комплектом полностью - не производилась, а собаки и люди выезжали в поля чередуясь, то есть каждый день в поле бывало не более тех же самых сорока гончих и трёх-четырёх десятков борзых. В таких больших охотах, гончих держали аравами (по 3-4 стаи и более), а при каждой составляющей араву стае были отдельные доезжачий и выжлятники. Последней в русской истории псовой охотой увеличенного комплекта была Великокняжеская Першинская охота (см. выше), закончившая своё существование незадолго до революции 1917 года.

Итак, комплектная псовая охота в России состояла из: 18-40 гончих, 20-36 борзых, 27-35 человек обслуживающего персонала (не считая наёмных тенетчиков, загонщиков и т.п.), 11-19 верховых и 8 упряжных лошадей. После этих подсчётов уже не кажется удивительным резкий спад псовых охот после освобождения крепостных крестьян - комплектные охоты становились для служилого дворянства Центральной России непозволительной роскошью. Составить для себя приблизительное представление о стоимости всего этого охотничьего великолепия нам позволяет выдержка из статьи "Псовая охота" барона Г.Д.Розена, опубликованной в журнале "Природа и охота". Отмечу, что автор говорит в ней об охоте, состоящей "всего лишь" из тридцати собак, в то время как большинство охотников того времени считали такое "ограничение комплекта малой псовой охоты (т.е. менее 38 собак - А.О.)... положительно невозможным, в виду избежания неудачных полей по красному зверю" (Губин). Посмотрим, во что же обходилась помещику даже "непозволительно уменьшенная" псовая охота.

"В доказательство моих слов, приведу, что стоила мне моя охота в Арзамасском уезде Нижегородской губернии, конечно, приблизительно:

Доезжачему.....................360 руб. в год
Выжлятнику..................... 75 руб. в год
Борзятникам (двум по 60 руб.)..120 руб. в год
Третьему борзятнику (старшему).120 руб. в год
Корытничему.................... 72 руб. в год
                               747 руб. в год

Вот - всё жалованье. Сверх того - выжлятника, борзятников и корытничего кормил я.

Собак у меня было около тридцати штук борзых и гончих. Считая, по 2 фунта овсянки на собаку в день, чего не выходило, а давался - всегда пуд на всех, что составляло - 365 пудов в год, по 50 коп. за пуд - 182 руб. 50 коп., да овса на лошадей в год - 85 четвертей, по 3 руб. за четверть, - 255 руб. На мясо, обыкновенно, выходило - 100 рублей. Итого - 1062 руб. 50 коп.

Положите к этому содержание лошадей зимою и на непредвиденные расходы около 500 рублей, - у Вас получится сумма в 1600 рублей. Как видите, расход уже не так велик, а охотился я всё-таки и приятно и весело, и есть что вспомнить..."

Правда, говоря о том, что "расход не так уже велик", барон несколько лукавит - на момент выхода его статьи (декабрь 1888 года) годовое жалованье, скажем, русского офицерского корпуса распределялось следующим образом: младший офицер (подпоручик, корнет) - 477 руб., командир роты, эскадрона (капитан, ротмистр) - 732 руб., командир полка (полковник) - 3711 руб. и, лишь высший командный состав в звании генерал-лейтенанта получал по 5256 рублей за год службы. Иными словами, полковой командир, желающий обзавестись самой скромной комплектной охотой, должен был, приобретя перед этим четыре десятка собак, два десятка лошадей, построив псарный двор, тратить на содержание этого учреждения половину всех своих годовых доходов.

Кстати, упомянутый мной псарный двор, то есть - помещение для собак, охотничьей утвари и людей, осуществляющих присмотр за всем этим хозяйством, составлял неотъемлемую принадлежность любой комплектной псовой охоты. Недаром, в "Полном руководстве ко псовой охоте" П.М.Губин писал, что "без псарного двора держать псовую охоту немыслимо". Выстроенный на местности возвышенной, сухой, покатой и каменистой, псарный двор состоял из двух отделений, для гончих и борзых собак, не сообщающихся между собой. При этом для стаи гончих устраивался один общий хлев с большими нарами, застланными свежей, ежедневно сменяемой соломой. Перед хлевом с гончими находился небольшой травяной выпуск для игр молодняка и прогулок пустовочных (во время течки) сук. Остальную стаю никогда не оставляли на выпуске, поскольку старинные псовые охотники небезосновательно полагали, что "безусловная свобода для гончих кроме вреда, ничего принести им не может, так как шатающиеся по воле гончие никогда не будут послушны в острове, никогда не будут гонять привязчиво и стайно по зверю, стараясь гнать в отбой (порознь - А.О.), и то - ненадолго, предпочитая заниматься выкапыванием из земли мышей, брюзней и т.п. земляных зверков" (Губин). Необходимый же моцион гончие получали на ежедневной проводке, продолжительностью десять-пятнадцать километров, под руководством заведующего гончим отделением псарного двора доезжачего и кого-нибудь из назначенных ему в помощь выжлятников. Кроме того, два раза в год - в мае и в августе выжлятники приступали к нагонке стаи, т.е. к усиленной её тренировке и подготовке к осеннему сезону охоты.

В отличие от содержавшихся взаперти гончих, борзым собакам во время их нахождения на псарном дворе предоставлялась относительная свобода. Отделение для борзых, разделённое на хлева, по количеству содержащихся в охоте свор, также примыкало к травяному выпуску, выход на который для всех собак был постоянно открыт. Нужно заметить, что псовые охотники всеми силами стремились избежать на псарном дворе драк между собаками и поэтому никогда не допускали появления на одном выпуске борзых и гончих. С этой же целью, борзые расселялись по хлевам, посворно, так как эксцессы между хорошо знакомыми собаками, примерно одного возраста, подобранными охотниками по своему темпераменту, значительно менее вероятны.

Для того чтобы собаки не простудились, в хлевах и гончих и борзых собак устраивались специальные, сколоченные из досок нары или "полавочники", высотой от пола около сорока сантиметров. Помещения тщательно убирались и проветривались два раза в день.

В центре псарного двора стояла охотничья изба, одной своей стеной соприкасавшаяся с хлевом для гончих собак. В охотничьей избе не только жил охотничий персонал, но и хранилось различное снаряжение - сёдла, одежда, ножи, рога, погоны, смычки, арапники. Здесь же стояли нары для комнатных борзых. Общая же стена охотничьей избы с хлевом для гончих, делалась всё из тех же соображений безопасности. Через проделанное в ней отверстие, доезжачий, отвечающий за порядок в стае, мог в любое время дня и ночи, пресечь своею властной рукой с арапником малейшую попытку драки между собаками.

Для кормления собак на псарном дворе строилось ещё одно помещение с кухней-кашеваркой и большим светлым залом (сенями) с установленным длинным общим корытом, из которого поочерёдно (гончие отдельно от борзых) кормились обитатели псарного двора. Кормили и тех и других, одинаково: кашей из хорошо промолотой и просушенной овсяной крупы, с добавлением мяса, преимущественно - конины, для пополнения запасов которой закупались назначенные на убой лошади, получившие название "псарок". Некоторые псовые охотники, вслед за П.М.Губиным, считали, что добавление мяса в корм собакам не приносит большой пользы и предлагали заменять его другими продуктами, содержащими достаточное количество белков и полезных веществ - молоком, простоквашей, куриными яйцами, растительным маслом. Интересно, что английский собаковод Джоан Палмер в своей книге "Ваша собака", увидевшей свет во второй половине XX века, говоря о рационах кормления собак в современных условиях, считает такой "вегетарианский" вариант питания вполне приемлемым и, словно подтверждает правоту суждений Губина столетней давности. В любом случае (и автор этой книги имел многолетнюю возможность убедиться на собственном опыте в правильности такого подхода), для русских псовых борзых, мясная пища в больших количествах не приносит никакой пользы, а скорее, влечёт утяжеление мускулатуры (и всей собаки - в целом), приводит с годами к тяжёлым заболеваниям почек и т.д.

Кормили собак на псарном дворе два раза в день - утром и вечером, после нагонки, а во время охоты - только один раз, вечером, через несколько часов после возвращения с поля. Лишним будет говорить о том, что за кормлением неусыпно наблюдали выжлятники и борзятники.

Завершали устройство псарного двора специальные отдельные помещения (чуланы) для пустовочных сук, щенков, больных собак и собак, сошедших с поля по старости лет или вследствие травм и болезней. Для щенков выделялся особый выпуск, на котором они не пересекались со взрослыми собаками.

Впрочем, устройство псарного двора, подчиняясь изложенным выше основным принципам, могло быть несколько видоизменено, в зависимости от вкусов и возможностей владельца псовой охоты. К примеру, в известной уже читателю Першинской охоте были выстроены отдельные отапливаемые домики, с помещениями для людей, для каждой своры борзых, с выпуском, обнесённым забором.

Что оставалось неизменным, - это обязательное наличие прочного забора, ограждающего псарный двор от внешнего мира и его высота - не менее 2,5-3-х метров, не позволяющая даже самой ловкой борзой собаке отправиться в несанкционированное путешествие по окрестностям.

Поблизости от псарного двора, но ни в коем случае, ни на одной с ним территории, располагался конный двор с конюшней, сараями, колодцем для водопоя, каретным сараем для фур, телег и экипажей, избой для чернорабочих и конюхов. Кроме того на конном дворе была и квартира главного начальника и смотрителя псовой охоты - ловчего.

Познакомившись, вкратце, с составом комплектной псовой охоты, устройством псарного и конного дворов, настало время перейти к рассказу о тех, без трудной каждодневной работы которых, все псарные и конные дворы остались бы для своего владельца, пустой тратой денег. Как вы догадались, речь пойдёт об охотниках, на плечи которых ложилось содержание и обслуживание псовой охоты.

Обслуживающий персонал старинных комплектных охот был весьма многочисленным. Архаическая, обрядовая сторона псовых охот была отмечена их очевидцами ещё очень давно, - вспомним, хотя бы Герберштейна. Полный конный строй охотников, их форменная одежда, строгая иерархия - невольно наводили на мысль о полувоенных порядках, построенных на неукоснительной дисциплине, существовавших в псовых охотах. Действительно, "строгое соблюдение охотниками правил ухода за собаками, правил езды с ними в поле и безусловное послушание и вежливость перед заведующим псовою охотой" - по мнению авторитетнейших псовых охотников прошлого - "составляют порядок и как бы гармонию псовой охоты". А без обслуживающего персонала, со строго разделёнными обязанностями, и думать было нечего о соблюдении этих принципов.

Управлять всеми сторонами жизни комплектной охоты, включая хозяйственные, владельцем охоты назначался особый человек - ловчий, являющийся непосредственным начальником для всех охотников. В обязанности ловчего входили не только организация и проведение, собственно, охот, но и - ведение родословных книг борзых и гончих собак, содержащихся в комплектной охоте, книг регистрации вязок, подбор производителей, выбор щенков, найм и увольнение служащих, учёт их жалованья, поощрение и наказание подчинённых охотников, закупка инвентаря, корма для собак и лошадей и многое другое. К кандидатам на должность ловчего владельцами псовых охот предъявлялись весьма и весьма высокие требования: ловчим мог стать не только страстный и лихой охотник, что само собой разумелось, но и "непременно грамотный, умный, предусмотрительный, честный, добрый и вместе с тем, справедливо строгий и взыскательный, правдивый, деятельный, находчивый, распорядительный, вежливый и постоянно трезвый" человек. Только такому ловчему владелец псовой охоты мог с лёгким сердцем доверить содержание любимой дорогостоящей забавы. Помощниками ловчего являлись - старший выжлятник - доезжачий и старший борзятник - заездной". А в небольших охотах, где ловчего не было вовсе, его обязанности распределялась между самим владельцем охоты, доезжачим и заездным.

Заездной - старший борзятник - получил своё название от того, что во время островной охоты с борзыми и гончими, он должен постоянно находиться в "заезде", то есть - с противоположной стороны острова от места напуска стаи. Эту должность мог занять лишь самый опытный и сметливый борзятник с хорошей, самой надёжной сворой борзых. П.М.Губин писал: "Заездной должен быть поведения хорошего, не ленив, трезв, смел, проворен и - в душе охотник! он должен любить собак, безрассудно не бить их, строго запрещая это и другим, и держать их опрятно. Всё борзое отделение псарного двора должно находиться под непосредственным его наблюдением; он должен жить постоянно на псарном дворе; у него под рукою находятся все борзятники, живущие с ним". На заездных комплектных охот лежала забота о проверке качества корма, даваемого собакам, наблюдение за борзыми во время еды, контроль содержания подчинёнными ему борзятниками собак, состояния их здоровья, чистоты помещений псарного двора и т.д. В подчинении у заездного состояли все борзятники (по числу свор) псовой охоты, а также - стремянной.

Эта должность (стремянного) получила своё название от уходящего в глубину веков обычая, согласно которому высокопоставленный владелец охоты доверял свою собственную свору особому помощнику, постоянно находящемуся поблизости - "у стремени" своего господина. Стремянными становились, как правило, молодые борзятники, получавшие прекрасную возможность научиться всем тонкостям и премудростям псовой охоты. Стремянной не только на охоте, но и дома, состоял при господской своре борзых, водил её к корму и в проводку. Во время охоты стремянной торочил зверей, затравленных господской сворой, к своей лошади; помогал барину в приёмке (закалывании) волков и, кроме того, возил с собой "плащ господский, ... запасные папиросы, спички и тому подобные необходимые для своего господина в поле вещи".

Другим помощником ловчего был начальник гончего отделения псарного двора - доезжачий. Обязанности его те же, что и у заездного, только, применительно к гончим. Название "доезжачего" произошло от его первоочередной обязанности - "доездить" стаю до полнейшего послушания. Но, особенна велика роль доезжачего в дни производства охот. Именно он, посовещавшись с ловчим, должен определиться с местом напуска стаи, расставить тенета (сети, преграждающие путь зверю в обход свор борзятников), определить направление движения загонщиков и т.д. Нередко, доезжачий одновременно исполнял обязанности и подвывалы или вабельщика, отыскивая места пребывания волчьих выводков перед началом охоты. Подчинённые доезжачего - рядовые выжлятники, носящие также название подгонщиков или стаешников, призваны были во всём помогая своему начальнику, следить за порядком в стае и на псарном дворе, а во время охоты - не допускать ухода стаи из острова.

Ловчий, заездной, доезжачий, стремянной, борзятники и выжлятники получали от хозяина охоты верховых лошадей с сёдлами и всей сбруей, охотничьи ножи с ременными поясами, арапники. Доезжачему, кроме того, выдавались - большой позывистый рог (башур), две кожаные сумки для подкормки гончих собак, болотные сапоги (для передвижения со стаей в крепких, заболоченных местах) и смычки, т.е. - сомкнутые попарно ошейники для гончих, по числу собак в стае. Выжлятники получали - погоны для гончих и средней величины позывистые рога. Борзятникам, кроме упомянутых ножа с поясом и арапника, доставались - небольшие сигнальные рожки полукруглой формы, своры и ошейники (по числу собак в своре).

И, разумеется все охотники обеспечивались форменной одеждой - кафтаном, шароварами, коротким полушубком, плащом и фуражкой с козырьком. Читая в предыдущих главах, рассказ Герберштейна о псовой охоте во времена Великого князя Василия Иоанновича, кое-кто из внимательных читателей возможно обратил внимание на то, что половина охотников "была одета в чёрный цвет, а другая - в жёлтый". Впечатлительному иностранцу разноцветные великокняжеские всадники показались очередным свидетельством блеска и пышности московского двора. Однако выбор цвета одежды охотников вовсе не был случайным. Посмотрим, что писал о цвете охотничьих кафтанов в конце девятнадцатого века П.М.Губин, произведение которого о псовом охоте, даже Л.П.Сабанеев предлагал "поставить гораздо выше мачевариановских записок" (т.е. - "Записок псового охотника Симбирской губернии", ставших для многих поколений борзятников хрестоматийными - А.О.): "Цвет сукна для кафтанов у борзятников должен быть тёмный, как например, чёрный, синий, зелёный, коричневый и т.п., а у выжлятников кафтаны могут быть и ярких цветов - например - красные, голубые, жёлтые и т.п." Таким образом, Герберштейн стал всего лишь свидетелем построения перед началом охоты борзятников и выжлятников, сохранивших традиционные цвета своих одежд на много веков. Разница в цвете одежды различных участников псовых охот была обусловлена спецификой работы борзых и гончих собак. Так, главная задача стаи гончих и сопровождающих её выжлятников - скорейшее выпугивание зверя из острова, чему только помогают яркие, бросающиеся в глаза одежды. Напротив, борзятнику для успешной травли зверя под островом нужно оставаться незаметным. И, тёмные неброские цвета кафтанов, подходят для этого, как нельзя лучше. Поэтому, смотря современные кинофильмы со сценами псовой охоты, остаётся только недоуменно пожимать плечами, поражаясь безграмотности исторических консультантов, заставляющих борзятников скакать сломя голову по полям в экзотических нарядах, представляющих собой смесь английских жокейских костюмов и парадных гусарских мундиров, а выжлятников выбираться из опушки острова в тёмных, затёртых нагольных полушубках.

Определённая цветовая гамма распространялась не только на одежду охотников, но и на масть охотничьих лошадей. Борзятникам доставались лошади - вороные, гнедые, караковые, бурые, тёмно-игреневые, тогда как выжлятники получали - светло-игреневых, соловых, саврасых, чалых и чубарых коней. Хотя, конечно, следовать этому правилу было уже гораздо сложнее. Здесь, уместно сказать несколько слов о лошадях, употреблявшихся псовыми охотниками. Никакой отдельной породе верховых лошадей предпочтение не отдавалось; требовалось лишь, чтобы лошадь была поводлива, т.е. не тянулась на чумбуре за охотником, спокойного нрава, не пугливая и обязательно - смирная по отношению к собакам. Большой резвости от неё не требовали, так как основной аллюр во время передвижения к месту охоты и на самой псовой охоте - шаг и небыстрая рысь. Галоп и карьер допускались только во время преследования зверя - лисицы или волка, но поскольку продолжительность травли редко бывает значительной, это качество лошади отходило на второй план, уступая место выносливости. Использовались исключительно кобылы и мерины, так как жеребцы, во-первых, своим ржанием способны отпугнуть зверя с лаза, а, во-вторых, вообще ведут себя намного беспокойнее и порой проявляют агрессию к собакам, что абсолютно недопустимо. Перед выездом на охоту у лошадей обязательно подвязывали хвосты. Делалось это вовсе не из эстетических соображений и, не из желания уберечь лошадь от налипающей грязи и колючек, а для того, чтобы лошадь, отмахиваясь хвостом, не пугала этим собак, в особенности - молодых.

Рассказ о составе старинных комплектных охот окажется не полным, если мы не вспомним о незаметных рядовых служащих, простых псарях, без каждодневного труда которых существование этих, по сути, охотничьих городков, было бы весьма затруднительно. Я уже говорил, что в комплекте псовых охот состояли псари - сырейщики, наварщики, корытничие и обыщики. Все эти названия - "говорящие".

Сырейщики занимались свежеванием и разделыванием мяса так называемых "псарок", лошадей приобретаемых на корм собакам. Наварщики, как не трудно догадаться, ведали приготовлением пищи для обитателей псарного двора, а корытничие - отвечали за сохранение в порядке и безукоризненной чистоте псарной посуды - котлов и корыт. Наиболее непривычно для современного слуха звучит название ещё одного псаря - обыщика. Это старинное слово происходит от корня "обыск", "обыскивать", т.е. - искать. Обыщик ведал закупкой съестных припасов и необходимой экипировки для псовой охоты. Перед началом охоты, обыщик совместно с подвывалой (вабельщиком) отправлялся на розыск выводков волков. После обнаружения волчьего выводка, обыщик занимался наймом подходящей для стоянки псовой охоты квартиры, закупкой дров, соломы, крупы, сена, мяса, хлеба и т.д. Таким образом, псарь - обыщик отвечал не только за "обыск" волков, но был в отъезжих полях и квартирьером и путеводителем.

Помощником псаря - обыщика, подвывалой мог стать любой из охотников, в совершенстве владеющих мастерством подвывки волков (вабы). Поскольку, точное определение места пребывания выводка волков служило залогом успеха предстоящей охоты, обыщик с подвывалой относились к "обыску" очень серьёзно. После тщательного расспроса местных жителей, охотники переходили к осмотру угодий и поиску признаков, указывающих на наличие нетронутого гнезда волков. К таким признакам относили: логова, волчьи тропы, стол, игрища, водопой, следы и регулярное еженощное вытьё волков по зорям.

Логовами называются легко узнаваемые на траве места дневной лёжки волков. Поскольку волки каждый раз выбирают новое место для отдыха со свежей травой, то в месте пребывания выводка, состоящего, скажем, из девяти волков, можно обнаружить более пятидесяти лёжек зверей, отличающихся друг от друга своей свежестью, то есть - степенью примятости травы.

Протоптанные волками в высокой траве или камышах, в самых глухих местах острова, тропы - также являются доказательством постоянного пребывания в этом месте волчьего выводка.

Неподалёку от места дневных лёжек, взрослые волки устраивают так называемый - стол - куда приносят волчатам свою добычу. На столе всегда можно найти обглоданные кости животных и перья от съеденных птиц. Стол взрослые волки устраивают на какой-нибудь полянке в самой середине острова и только, когда волчата уже достаточно подрастут, стол может быть перенесён в поле, поблизости от того же острова.

Не менее весомыми доказательствами пребывания в лесном острове волков считались игрища - места игр волчат, со следами разрытой земли, прыжков и т.п., водопой - название, говорящее само за себя и чётко отпечатавшиеся в грязи возле водопоя, на песчаном грунте, по грязным и пыльным дорогам, мягким хорошо вспаханным полям и даже - на утренней заре по росе - следы волков.

Однако, даже убедившись в наличии всех этих косвенных признаков пребывания волчьего выводка, обыщик с подвывалой не могли возвращаться восвояси, не прибегнув к самому верному способу "обыска" - подвывке или вабе. В начале осени волки обязательно воют по ночам, особенно в безветренную тихую погоду. Если волки воют самостоятельно, то обыщик с подвывалой только слушают их голоса и пытаются (по разнице в тембре и звучании воя) определить число матёрых волков, переярков и прибылых. Но, случается, что волки молчат. Тогда подвывала, имитируя голос матерого волка старается спровоцировать выводок на ответный вой. После первой отдачи голосов выводком на подвой (вабу), подвывала смолкает, выслушивает вой и возвращается из острова, чтобы излишне не беспокоить зверей. Вообще, во время обыска, обыщик с подвывалой соблюдали полнейшую тишину, воздерживаясь от разговоров между собой, курения и даже открытого (не прикрытого шапкой) покашливания.

Обыск волчьих выводков проводился с середины июля по первое сентября, когда в день Святого Симеона все псовые охотники России считали своим долгом отпраздновать начало осени первым выездом в отъезжее поле. Я не случайно задержал внимание читателей на обыске выводков волков. В старину охотиться начинали именно с езды по волкам и только потом переходили к травле лисиц и зайцев, так как успех волчьей охоты обеспечивался только свежими, хорошо отдохнувшими, не измотанными ещё в полях собаками.

Получив от обыщика с подвывалой обстоятельный доклад об обнаруженных ими выводках волков, ловчий с владельцем псовой охоты приступали к составлению плана отъезжих полей на предстоящую осень. Когда план был составлен, обоз, люди и собаки готовы, назначался день выступления.

Утром этого дня, охотники, позавтракав за час до назначенного для выезда времени, накормив и напоив лошадей, взяв своих собак, выходили на сборное место, где, в ожидании появления владельца охоты, выстраивались в определённом порядке. Борзятники, со сворами надетыми через правое плечо, сигнальными рожками - через левое, с охотничьими ножами на левом бедре, держа правой рукой лошадь в поводу, а левой - собак на своре, выстраиваются в одну линию. Шагах в пятнадцати перед ними располагается сомкнутая стая гончих, с верховыми доезжачим и выжлятниками (подгонщиками). У доезжачего через левое плечо одет большой позывистый рог, а на шею - перекинутый арапник. Одеяние подгонщиков, с рогами и ножами, дополняют одетые через правое плечо погоны (поводки) для гончих. Стремянной пешком подводит верховую лошадь и свору собак к крыльцу барского дома. На правом фланге линии борзятников стоит спешившийся заездной, а на левом - ловчий.

При появлении владельца охоты, доезжачий, сняв шапку, приветствует его от лица всех охотников, а борзятники и выжлятники, не снимая шапок, делают головой глубокий поклон своему барину. Доезжачий остаётся с непокрытой головой, с шапкой в правой вытянутой вдоль ноги руке, вплоть до приказания владельца охоты: "Накрыться!". Барин, в ответ на молчаливое (чтобы лишний раз не беспокоить собак громогласным - "Здравия желаем!") приветствие охотников, отвечает - "Здорово, ребята!" и, после осмотра псовой охоты, отдаёт ловчему приказ к выступлению.

Заметим, что квартирьер - обыщик выезжал в назначенное для пребывания охоты место ещё накануне, а обоз - за несколько часов до выхода из дома охотников с собаками.

После получения от хозяина команды к выступлению, ловчий в свою очередь отдаёт приказ: "Борзятники, выходи вперёд!", после чего борзятники, развернувшись направо, вслед за заездным начинают пешком выходить с места сбора. Стремянной ведёт лошадь и собак владельца охоты, находясь с правой стороны заездного. Вслед за последним борзятником двигается ловчий, а уже вслед за ним, замыкают процессию доезжачий со стаей и выжлятники.

Отойдя от места сбора метров на двести, владелец охоты первым садится верхом, вслед за ним садятся на лошадей - ловчий, борзятники и стремянной. Звучит команда ловчего: "Разомкнись в проводку!" и охотники начинают движение к месту охоты шагом, держась на расстоянии один от другого. Во время движения выбираются места без грязи и слякоти, чтобы борзые не забили себе лап и преждевременно не утомились. Если дорога, по которой движется псовая охота, оказывалась недостаточно широкой, то охотники ехали по её правой обочине, предоставляя самые сухие удобные места своим собакам. Для борзятников действовало ещё одно непременное правило - избегать быстрого аллюра лошади во время переходов, чтобы, опять-таки не утомить собак и никогда не поворачивать налево, чтобы случайно не отдавить конскими копытами собачьих лап.

Изредка, отправляясь на охоту в угодья, недалёкие от места постоянного размещения комплектной охоты, её владелец разрешал травить зверя по дороге, и тогда, идущие перед сомкнутой стаей борзятники, двигались полями развёрнутым фронтом, с интервалами между собой по 50 и более метров, с заездным на правом фланге и ловчим на левом, в десятке метров от которого, ещё левее - ехал и сам владелец со своим стремянным.

Как охотились наши предки?

Мы уже познакомились с особенностями языка старинных псовых охотников, с составом комплектных охот, устройством псарного двора и бытовавшими на нём порядками, с действующими лицами псовых охот и, даже, рассмотрели в первой части этой книги основные вехи истории породы русских псовых борзых - собак, без которых псовая охота в нашей стране никогда не могла бы возникнуть. Теперь пришло время посмотреть, что же делали в отъезжих полях герои нашего рассказа.

Оставленная нами в сотне метров от псарного двора, псовая охота движется к выбранному заранее острову с волчьим выводком, а мы тем временен, обогнав едущих небыстрым шагом охотников, перенесёмся вслед за выехавшим ранее обозом, с обыщиком во главе. Как я уже говорил, в обязанности псаря - обыщика входили не только обыск волчьих выводков и закупка провианта, но и найм подходящего помещения для псовой охоты, находящегося в непосредственной близости от того места, в котором планировалось охотиться. Некоторые владельцы псовых охот, отправляясь в отъезжие поля, предпочитали останавливаться со всей охотничьей свитой в имениях своих знакомых - таких же помещиков и псовых охотников. Но, как ни широко были распространены на территории тогдашней России волки, всё-таки их гнёзда далеко не всегда соседствовали с дворянскими усадьбами, да и не каждому охотнику хотелось лишний раз утруждать друзей хлопотами, связанными с размещением такого беспокойного "хозяйства", как комплектная псовая охота. Была и ещё одна весомая причина, по которой серьёзные - "дельные" охотники предпочитали в отъезжих полях устраиваться на заранее нанятых обыщиком крестьянских и мещанских дворах, а не в поместьях знакомых дворян. Причина эта - чума, свирепствовавшая на псарнях России и, уничтожавшая собак сотнями. Следуя старинной поговорке: "Бережёного Бог бережёт", владельцы охот предпочитали охотиться в одиночку, а съезжались вместе только с теми охотниками, на псарных дворах которых чумы не замечалось по нескольку лет кряду. Дельные псовые охотники прошлого, не имея в своем арсенале противочумной вакцины, считали это заболевание "лютейшим врагом, бичом псовых охотников". По воспоминаниям П.М.Мачеварианова, известный охотник, друг ещё екатерининского вельможи графа А.Г.Орлова-Чесменского, Н.М.Наумов частенько говорил: "Если б, батенька, только три года не было чумы, я подвёл бы его Царскому Величеству таких псов, каких нынче нет в целом свете!" И, это говорил человек, всеми силами поддерживающий на своём псарном дворе порядок, душой болеющий за сохранение породы русских борзых, обладавший одной из самых больших комплектных охот в России (двухсот-трёхсот борзых и 30-40 смычков гончих). Можно себе представить, как боялись чумы охотники с более скромными средствами, для которых каждое пополнение псарного двора становилось весьма серьёзной прорехой в бюджете.

Поэтому, самым оптимальным способом размещения охоты в отъезжих полях считалась аренда крестьянского двора с двумя избами - одной для владельца охоты, его гостей и ловчего, а другой - для всех остальных охотников из простонародья. Кроме того, во дворе должен был находиться, заранее освобождённый от домашнего скота, хлев, в который по прибытии псовой охоты, водворялась вся стая гончих, сараи с навесами и коновязью. Само собой разумеется, что ограда и ворота выбирались обыщиком повыше и покрепче. С хозяином обыщик заранее договаривался о наличии воды, дров, ржаной соломы на подстилку собакам и лошадям, кваса для охотников и обозной прислуги. К приезду псовой охоты весь двор и избы должны были быть хорошенько выметены и вымыты.

Прибывшие за несколько часов до псовой охоты с обозом, багажные и фурщики принимались за благоустройство крестьянского хозяйства. Загнав фуры и телеги под навесы, привязав лошадей к коновязям, накормив и напоив их, служащие обоза ещё раз очищали двор от остатков навоза, соломы и другого мусора. Когда с этим было покончено, начинали готовить помещения для гончих и борзых собак.

Для гончих расчищался хлев. Особое внимание уделялось его тщательной очистке от овечьего навоза, запах которого мог повлечь временную потерю собаками чутья. Борзых размещали в сараях под навесами, закрыв их открытые стороны плотными занавесами из толстой холстины или парусины. Внутри сараев ставились кровати для дежурных борзятников, которые денно и нощно не имели права оставлять собак без присмотра. К потолкам подвешивались фонари.

В это же время, псари - сырейщик, наварщик и корытничий занимались своим обычным делом - готовили ко времени прибытия охоты корм для борзых и гончих, повар - занимался обедом для проголодавшихся охотников, а буфетчик, совмещавший в отъезжих полях должности камердинера, официанта и, собственно - буфетчика, спешил разгрузить хозяйский багаж, "меблировать" избу коврами, приготовить постель владельцу охоты, накрыть стол с закусками...

Вот, наконец, в сумерках прибывает и вся охота. Доезжачий с подгонщиками вводит всю стаю прямо в хлев, уже внутри, отрешает собак от смычков и, проследив за размещением гончих, крепко запирает хлев, чтобы гончие никак не могли выбраться наружу. Борзятники под руководством заездного проводят каждый свою свору в сарай, где, отпустив борзых со свор, остаются с ними до тех пор, пока собаки не привыкнут, успокоятся и улягутся по местам. Только после этого, оставив в сарае одного дежурного, охотники идут переодеваться и обедать.

Через пару часов собак (и борзых, и гончих) охотники выводят к корму и потом, окончательно размещают на ночь в том же порядке, как и по приезде на новое место. Лично проследив за кормлением и размещением собак, ловчий докладывает владельцу охоты о её благополучном состоянии.

А пока охотники занимаются своими делами, ловчий с доезжачим и подвывалой отправляются верхом к острову с обнаруженным ранее выводком волков, чтобы ещё раз убедиться в наличии зверя и составить план действий на предстоящее утро. Уяснив для себя расположение острова, место волчьего логова, ловчий делает необходимые распоряжения о месте напуска, размещении свор борзых под островом и т.д. Иногда эту обязанность брал на себя сам владелец охоты, принимавший личное участие в подготовке к травле.

Задолго перед рассветом над спящим двором раздавался звук рога ловчего, зовущий охотников к сбору. По второму сигналу охотники с собаками и лошадьми выходили на "построение", аналогичное тому, которое мы видели при выезде псовой охоты из своего имения. Получив от владельца охоты последние распоряжения, ловчий отдаёт приказ к выступлению.

В старину существовало достаточно много видов и способов охоты с борзыми и гончими. Охотились в отъезжих полях по волкам, около дома по зайцам и лисам (такая охота или "езда" называлась обыденной - домашней). В зависимости от сезона охоты, была езда по чернотропу и езда по белой тропе. В свою очередь, езда по чернотропу делилась, в зависимости от времени года, на езду - по брызгам, по пожару (ранняя весна) и осеннюю езду, а езда по белой тропе - на езду в порошное время и по насту (в конце зимы). Бывало, что в открытых степных местах, где зверя было предостаточно, охотились с одними борзыми, оставляя стаю гончих на псарном дворе. Такая езда называлась - в наездку (по зайцам), в равнинку (или, как называл её П.М.Мачеварианов - "в равняжку") - по лисицам и выездку на зарю (по волкам, возвращающимся с ночного корма). Об охоте по зайцам с одними борзыми мы поговорим в заключительной части этой книги, когда речь зайдёт о современном периоде истории русских борзых, поскольку это на сегодняшний день - единственная возможность поохотиться с борзыми в России, потерявшей свои комплектные охоты. Сейчас же речь пойдёт о наиболее традиционной и самой распространённой в прошлые века - комплектной охоте по волкам. Такая охота тоже делилась, смотря по тому, в каких угодьях собирались охотиться, на - езду островную (в массиве леса, окружённом со всех сторон полями), вражистую, т.е. - овражистую, когда зверя предполагалось выгонять из оврага, также окружённого открытой местностью, езду болотистую и уймистую (от слова "уйма" - сплошное многокилометровое пространство, покрытое лесом). Уймистая езда считалась самой трудной, так как окружить весь лес сворами борзых не представлялось возможным, а поэтому псовым охотникам приходилось идти на всевозможные ухищрения: прибегать к помощи загонщиков - "кричан" (от слова - кричать) из местных крестьян, перегораживать часть леса специальными сетями - тенетами, препятствовавшими уходу зверя.

Современные любители облавных и других коллективных охот давно поняли, что залогом успеха на них является обязательная связь между всеми участниками. Наши предки, в век, когда не знали ни мобильных телефонов, ни коротковолновых раций, тоже прекрасно осознавали это и изобрели своё, не менее надёжное средство связи - язык роговых и пантомимных сигналов. Мы уже знаем, что все псовые охотники имели при себе сигнальные рога и рожки, отличающиеся по своему звучанию. Так, владельцу охоты не стоило особого труда отличить "голос" рога доезжачего, от рогов выжлятников и борзятников. Поэтому, находясь со своей сворой в сотне метров от опушки острова, борзятники прекрасно знали, как идёт гон в его глубине, а выжлятники, во главе с доезжачим, могли судить о результативности работы стаи по "победным" звукам рожков - "зверь взят!", раздававшимся с поля.

Чтобы не возникало неразберихи, сигналы строго распределялись между участниками псовой охоты, согласно их "специальности". Были сигналы - ловческие (подаваемые только ловчим), доезжаческие (только - доезжачим), общие для всех охотников. Ловческих сигналов было два - "Бросай гончих!" и "Выходи!" Оба они обращены к доезжачему. После первого сигнала доезжачий был обязан объяснить подгонщикам - как и кому идти и разомкнув гончих, двигаться к заранее условленному месту напуска. Если ловчий сам присутствует при напуске, то этот сигнал подаётся заездным, расставившим все своры по местам под островом. После второго сигнала - "Выходи!", возвещающим окончание охоты, доезжачий собирал стаю, смыкал собак и выходил из острова, продолжая вызывать ещё не подбывших (не подошедших сразу) гончих. Его подчинённые - подгонщики в это время ездят по острову, хлопая арапниками и крича: "Пошёл, вались к рогу!", а перевидев не подбывшую гончую, прикрикивают на неё: "В стаю! Слушай рог! Пошёл, вались!" Так, подгонщики продолжают выгонять своих подопечных до тех пор, пока рог доезжачего не протрубит: "Гончие все!", извещая охотников о том, что вся стая в сборе.

Доезжаческих сигналов тоже всего два. Один из них - так называемый - "позыв гончим" звучит во всё время вывода стаи из острова. Именно под него ездят, отыскивая собак, подгонщики. О значении второго доезжаческого сигнала - "Гончие все!", мы уже знаем.

"Голос по волку" мог быть подан любым участником псовой охоты. Доезжачий трубил "по волку", когда гончие помкнули, а он перевидел водимого ими зверя. Выжлятники-подгонщики подавали этот же сигнал, если гончим удавалось самим словить зверя в острове. Но, если "голос по волку" из рога подгонщика звучал раньше доезжаческого, то это говорило лишь о том, что выжлятник перевидел зверя первым, до своего начальника. Борзятники тоже подавали этот сигнал в том случае, когда их борзые брали выставленного стаей из острова волка. "Голос по волку", поданный борзятником, помогал ловчему с доезжачим руководить работой стаи до тех пор, пока весь волчий выводок не был перетравлен.

Существовал аналогичный по своему значению и "голос по лисице". Его подавали перевидевшие в острове рыжую кумушку, доезжачий и подгонщики. По голосам их рогов, борзятники в стороне от лесной опушки могли судить о том, с какой стороны вероятнее всего следует ожидать выхода красного зверя. Борзятники же этот сигнал не используют, как, никто и никогда не удостаивает голосом охотничьего рога зайца и любого другого зверя.

Был в старину и ещё один роговой сигнал, знание которого считалось необходимым для всех без исключения охотников. Он служил своеобразным сигналом "бедствия" и носил недвусмысленное название - "Тревога!" Подавали его в случаях каких-либо несчастных случаев с людьми, лошадьми и собаками, с которыми охотник не может справиться самостоятельно. В некоторых охотах этот сигнал, носивший уже другое название - "На драку!" подавался, кроме перечисленных случаев, ещё и борзятниками, которые не могли самостоятельно принять затравленного их собаками волка и звали своих товарищей на подмогу.

Я сознательно не привожу здесь нотных записей роговых охотничьих сигналов по двум причинам. Во-первых, в наши дни на охоте с борзыми они не используются. И, во-вторых, читатели желающие в совершенстве освоить это старинное средство связи, могут легко найти подробное описание роговых сигналов в "Полном руководстве ко псовой охоте" П.М.Губина и, в не так давно опубликованной журналом "Охотничьи собаки" статье А.Н.Кузяева "Охотничий рог". Последняя, по-моему, даже предпочтительнее, поскольку её автор рассказывает не только о сигналах, адаптированных к современной охоте с гончими, но - и об устройстве самих рогов, их правильном выборе. Много полезной информации можно почерпнуть, кроме того, из статей Казанского, Маркова, Пахомова.

Но, насколько роговые сигналы идеально подходили для оперативного управления работой гончих в глубине острова, настолько же они не годились для обязанных сохранять полнейшую тишину на своих лазах борзятников. Поэтому, кроме роговых сигналов, псовыми охотниками использовались ещё и пантомимные сигналы.

Если псовый охотник останавливался с поднятым вверх правой рукой арапником и начинал "отукать" - громко и протяжно произносить: "О-ту-е-го!", то окружающие знали, что борзятнику удалось подозреть (увидеть) русака на логове (дневной лёжке) и он приглашает желающих померить резвость своих борзых. Существовало правило, что затравленный в этом случае заяц, всегда принадлежит подозревшему его охотнику, независимо от того, чья собака его поймала.

Поднятая над головой борзятником фуражка означала, подозрённую им лежащую лисицу, которую сам он по каким-то причинам травить не может и, просит других псовых охотников оказать ему в этом помощь. В такой травле существовала определённая этика: охотник, подозревший зверя, имел полное право подпустить своих собак к травле помощников, а из отозвавшихся на его просьбу о помощи, мог травить лисицу только тот, на кого она побежала. В отличие от аналогичной ситуации с подозрённым русаком, охотник первым заметивший лисицу, не пользовался приоритетным правом на добычу.

Та же фуражка, поднятая вверх, но надетая на арапник остановившимся охотником, означала замеченных её обладателем волков или волка, неподвижно стоящих в чистом поле. Сигнал этот борзятник должен был подавать, повернув свою лошадь головой в направлении замеченных зверей, чтобы облегчить товарищам предстоящую травлю.

Борзятник, травящий волка, но заметивший, что собаки не достают (не догоняют) зверя или не принимают (не берут) его, обращался за помощью к соседним сворам, подняв на скаку правой рукой фуражку вверх. Затравленный волк всегда доставался борзятнику, чьи собаки первыми приспев к зверю, опрокидывали его и принимали.

В случае с уходящей от борзых лисицей, псовый охотник, скачущий за ней, также просил о помощи соседей, но поднимал над своей головой уже не фуражку, а - арапник.

С окончанием осенней езды по чернотропу и началом белой тропы, значение пантомимных сигналов подаваемых псовыми охотниками несколько изменяется. В зимнее порошное время сигналы подаются только по красному зверю (волк или лисица) и только во время так называемой езды на съездку (троплении). "Зимних" пантомимных сигналов всего два: поднятые вверх правой рукой арапник или фуражка. Первый сигнал говорит об обнаружении волчьего или лисьего следа, а второй - о том, что охотник подозрел самих зверей. Путаницы здесь не возникало, так как охота в порошное время по зайцам, лисицам и волкам всегда производилась раздельно и, наехавший в день охоты, скажем по лисицам, на заячий или волчий след борзятник, был обязан не обращая на него внимания, ехать дальше.

Но не будем превращать наш рассказ в своеобразную лекцию по истории материальной культуры русского охотничьего быта середины девятнадцатого столетия, а вернёмся, наконец, к нашей комплектной охоте, прибывшей к острову для взятия волчьего выводка.

В принципе, сам процесс псовой охоты - островной езды, не был особенно сложным. Массив острова окружался со всех сторон, по периметру, охотниками со сворами борзых, с интервалом в двести-триста метров один от другого. После того, как борзятники заняли свои места и приготовились к встрече зверя, наступал черёд стаи гончих. Доезжачий, разделив с подгонщиками стаю на три или четыре части (не менее 6 собак в каждой), направлялся в глубь леса. Здесь, оставив подгонщиков с тремя частями стаи, доезжачий, по сигналу ловчего или владельца охоты, набрасывает свою часть непосредственно на место заранее разведанного волчьего гнезда. Как правило, гончие с напуска уводят по гнездарям - матёрым волкам, оставив весь остальной выводок нетронутым. На этот случай в распоряжении ловчего с доезжачим остаются ещё две или три стайки гончих, которые подбрасываются по старающимся скрыться переяркам и прибылым волкам. Для напуска непосредственно на гнездо волков из общей стаи выбирались доезжачим лучшие зверогоны, которые до того как натекут на следы волков, не помкнули бы случайно по лисице или зайцу, испортив всю охоту. Волки, преследуемые по пятам гончими, стремились разумеется слезть из острова и неминуемо, оказавшись на открытом поле, попадались на глаза борзятникам. Работа стаи гончих в острове продолжалась до тех пор, пока все волки, по предварительному подсчёту, сделанному ловчим на основании "обыска" не были выставлены в поле. Когда последним зверь выходил из леса, звучал сигнал ловчего "Выходи!", доезжачий выводил стаю и смыкал её; охота заканчивалась.

Многие неверно полагают, что борзые чуть ли не в одиночку (хотя, иногда такое случалось) доставали волков и самостоятельно, без помощи охотников справлялись с ними. На самом деле в травле волков роль борзятника была очень и очень велика. Зачастую даже свора, составленная из трёх-четырёх собак, не могла одолеть матёрого хищника и лишь задерживала его бег, время от времени, опрокидывая серого на землю. Сильный хищник, отряхнувшись, легко сбрасывал вцепившуюся в него "по месту" (в ухо или шею) борзую. Здесь всё зависело от расторопности борзятника, который должен был успеть, вовремя подскакав к месту взятия собаками волка, придти им на помощь - спешиться и не раздумывая, принять волка ударом ножа под лопатку. В редких случаях, по распоряжению владельца охоты, желавшего заполучить живой трофей, борзятники "струнили" волков, завязывая им пасть специальным шнуром - "стрункой" и, связывая лапы.

Островная езда по лисицам и зайцам проводилась примерно так же. Главное отличие состояло в том, что стая работала с напуска в полном составе. И, разумеется, своры у борзятников, стоявших под островом, могли быть укомплектованы не 3-4 (как при травле волков), а одной-двумя собаками. Пойманного зайца охотник принимал у собак, откалывал ударом ножа в середину груди, отпазанчивал (отрезал пазанки задних ног - лакомство - награду своим борзым) и приторачивал к седлу. А взятую лисицу, добивал рукояткой арапника и также приторачивал, с тем лишь отличием, что зайцы крепились тороками за задние лапы, а лисы - за шею. Вызвано было такое отличие редкой живучестью лисиц, которые, оказавшись недобитыми, приходили в себя и начинали кусать лошадь в живот около паха, что нередко доводило до беды сидящего на ней всадника. Второченная же за шею, рыжая кумушка всегда была безопасна. Затравленных волков охотники перевозили, положив поперёк седла и надёжно закрепив тороками за передние и задние лапы.

Интересно, что в старину существовал даже особый порядок, в котором следовало торочить затравленных зайцев. Нарушение этого порядка навлекало на виновного прилюдное осмеяние. Чтобы так не произошло, известный в прошлом псовый охотник В.А.Клеменец советовал читателям журнала "Псовая и ружейная охота", поступать следующим образом: "Я этот процесс произвожу сам и учу начинающих делать так: принял, отколол, отпазанчил, между сухожильев и костью одной из задних лап прорежь шкуру, в образовавшееся отверстие просунь другую заднюю ногу. Зайдя с левой стороны лошади, за образовавшийся крест из продетых одна в другую ног, захлестни ремень задних тороков одной петлёй и перекинь зайца на правую сторону, - это вторачивание первого зайца. Второго зайца, вторачивай тем же порядком с правой стороны лошади и перекидывай на левую. Третьего - вторачивай с левой стороны и перекидывай на правую. Четвёртого - с правой стороны и перекидывай на левую. Всё это - в задние торока. Пятого вторачивай с левой стороны в передние торока и, перекинув на правую сторону, прихвати поперёк ремнём правых тороков и т.д." Да, славились русские псовые охотники трепетным отношениям к традициям, "не то, что нынешнее племя!"

А комплектная охота, взяв без остатка весь волчий выводок, приторочив к сёдлам добычу, дождавшись выхода из острова последней гончей, напутствуемой криками уставших ждать подгонщиков, собрав собак на своры и погоны, уходила неспешным шагом на оставленный ранним осенним утром крестьянский двор, где готовились сейчас, в предзакатных пастельных сумерках, к её встрече псари, раскладывающие по корытам к приходу уставших собачек горячую, свежесваренную кашу...