IPB

Здравствуйте, гость ( Вход | Регистрация )

> Моя полемика с А.Оболенским & Co. (iii)
Владимир Самошин
сообщение 7.7.2012, 11:35
Сообщение #1


опытный охотник
***

Группа: Members
Сообщений: 76
Регистрация: 5.4.2011
Пользователь №: 2053



ИСПРАВЛЕНИЕ ИМЁН, ИЛИ ВНОВЬ О ДРЕВНЕЙ РУССКОЙ «БОРЗОЙ»

«Невелики же таланты Гуань Чжуна!»
Конфуций (551 – 479). «Беседы и суждения».

Года три тому назад в одном из охотничьих изданий был опубликован «нетрадиционный» взгляд А.Оболенского на происхождение русской псовой борзой. А в прошлом году в печати появилась статья Валерия Беделя «Преданья старины глубокой» («ОиР», №9/2010): «об истоках российских борзых и начале псовых охот».
Интересно, что как один – А.Оболенский, так и другой – В.Бедель , авторы, высказывая одну и ту же точку зрения, считают себя выразителями разных подходов к одному и тому же вопросу. Один – «нетрадиционного», другой, напротив, – «традиционного». И в этой связи мне невольно вспомнился эпизод из «Бесед и суждений» Конфуция (551 – 479). «Цзы Лу спросил: “Вэйский правитель намеревается привлечь Вас к управлению [государством]. Что Вы сделаете, прежде всего?” Учитель ответил: “Необходимо начать с исправления имён”».
Суть ответа Конфуция состоит в том, что, по мнению Учителя, необходимо, прежде всего, привести названия в соответствие с сущностью предметов и явлений.
В самом деле, один и тот же подход, заключающийся в попытке доказать «исконность» русской псовой борзой, один автор называет «нетрадиционным», а другой – «традиционным». И это – лишь один из примеров настоятельной необходимости последовать совету Конфуция. А, поскольку, несколько перефразируя Владимира Маяковского, одному из упомянутых выше авторов мною уже «довольно воздано дани», поговорим теперь о другом. Тем более что и в статье В.Б. есть немало несоответствий названия и сущности.
Например, подзаголовок (или, в данном случае, правильнее сказать надзаголовок) статьи гласит о том, что она написана «об истоках российских борзых и начале псовых охот». Однако, вопреки заявленному, «истоки» эти отнюдь не найдены.
Далее. Автор объявляет «традиционной» точку зрения П.М.Губина, который считал, что русская борзая «самая древнейшая и сообразная нашему климату…, установившаяся веками» порода. Той же точки зрения придерживались, по словам автора, и П.М.Мачеварианов, и Г.Д.Розен. Всё это так. Но не следует забывать, что Л.П.Сабанеев, придерживавшийся другой точки зрения, был их современником. Иными словами, взгляд Л.П.Сабанеева, опиравшегося в своих изысканиях, в том числе, и на работы Н.П.Кишенского, также является традиционным. Я уже не говорю о том, что ни П.М.Губин, ни П.М.Мачеварианов не привели ровным счётом никаких доказательств, подтверждающих правоту их мнения, поэтому ссылка на этих авторитетных псовых охотников прошлого, в данном случае, совершенно несостоятельна.
Столь же несостоятельны и ссылки на Г.В.Зотову и А.В.Камерницкого. Первая, насколько мне известно, не проводила никаких специальных изысканий на этот счёт. Ссылка же на А.В.Камерницкого вообще выглядит странной, поскольку он в своих предположениях относительно «истоков» русской борзой, прямо указывал на салюки. Вторым “компонентом”, участвовавшим в образовании русской борзой, он, вслед за Л.П.Сабанеевым, признавал северную лайкообразную собаку. Уж не А.В.Камерницкому ли предлагает В.Б. повторить «подвиг» древних собаководов, и вновь вывести русскую борзую, скрещивая лайку и салюки? Забавно, если учесть, что А.В.Камерницкого нельзя причислить к «сторонникам» точки зрения Л.П.Сабанеева.
Ну и совсем уже несостоятельной является ссылка на А.Оболенского, о котором можно сказать словами Конфуция: «Не знаю, на что годится человек, которому нельзя верить».
В отличие от П.М.Губина и П.М.Мачеварианова, Л.П.Сабанеев, одним из первых предпринял попытку выяснить, откуда есть пошла борзая русская, и уже только поэтому заслуживает, мне кажется, большего уважения. И, – добавлю, – более внимательного изучения. Именно внимательного. Потому что, когда В.Б. замечает, что Л.П.Сабанеев «утверждал, что до монгольского нашествия (XIII – XV вв.) псовых охот на Руси не существовало, как не существовало и борзых», он, тем самым, в лучшем случае, демонстрирует свою невнимательность. (Оставляю здесь без комментариев такой «пустяк», как ошибка в дате окончательного освобождения Руси от монголо-татарского ига).
Так вот, Л.П.Сабанеев (1895) писал: «у славян в древности не было и не могло быть борзых в настоящем смысле слова , т.е. таких быстрых собак, которые могли бы в течение нескольких минут, даже секунд, догнать на чистом месте любого зверя по той простой причине, что они быстрее». Таким образом, Л.П.Сабанеев, давая своё определение борзой, подчёркивает не только быстроту скачки такой собаки, но и то, что охота с ней производится «на чистом месте», и то, что борзая способна догнать зверя «в течение нескольких минут, даже секунд». Не требует доказательств то, что собак, способных не «на чистом месте», а в густом лесу, догнать зверя за «нескольких минут, даже секунд», просто не существует. Поэтому в этом смысле слова Л.П.Сабанеева о том, что «у славян в древности не было и не могло быть борзых», совершено справедливы. И слова эти совершено не заслуживают той иронии, с которой В.Б. замечает, что «нельзя считать серьёзными его (Л.П.Сабанеева. – В.С.), ссылки на Геродота, сообщавшего, что юг России покрыт дремучими лесами, и их обитатели охотятся, пуская с деревьев дротики в приблизившихся животных». Иронии, скорее, заслуживает та невнимательность, с которой автор читал статьи Л.П.Сабанеева, у которого, по этому поводу, говорится следующее: «Геродот, описывая быт народов, обитавших на юго-востоке Европы за 500 лет до р. х., говорит, что все они занимаются охотой, которая производится следующим образом: охотник, высмотрев с вершины дерева какого-либо зверя, пускает в него дротиком, а потом, вскочив на коня, преследует раненого с помощью собаки». Т.е., вопреки утверждению В.Б., Л.П.Сабанеев говорит не о народах, обитавших на юге России, а о народах юго-восточной Европы. Поскольку Европа, как известно, ограничена с востока Уральскими горами, то юго-восток Европы – это южное Предуралье, обитателями которого были отнюдь не славяне. Как, впрочем, и обитателями «юга России» были не славяне, а скифы и сарматы – народы иранского происхождения. Кстати, Н.И.Кутепов в своей «Великокняжеской охоте» также ссылается на Геродота: и говорит о том, какие именно народы населяли юго-восточную окраину Европы. «В юго-восточной степной полосе (в педелах нынешних Воронежской, Саратовской, Симбирской и др. губерний) жили вудины; за степью, поворотя более к востоку (т.е. в приуральском пространстве), обитали тисагеты, народ многочисленный и особый, питающийся звериною ловлей; по смежности с ними жили ирки, тоже звероловы». Так вот, описывая быт этих народов, а вовсе не славян, Геродот и замечает, что все они занимаются охотой описанным выше способом. А о том, что территория, занимаемая славянами в древности, была действительно покрыта дремучими лесами, писал не только Л.П.Сабанеев. В частности, о том же писал Н.И.Кутепов, которого ещё не успели, кажется, «сбросить с корабля современности» наши доморощенные «историки охоты». Но, коль скоро, в покрытых почти сплошными лесами землях, занимаемых славянами в древности, не было больших открытых пространств, то не было и условий для возникновения быстроногих охотничьих собак, способных, за счёт своего превосходства в скорости скачки, заловить зверя. Таким образом, те «борзые» (в кавычках), с которыми, по мнению некоторых современных любителей охоты, охотились первые русские князья, во-первых, не являлись таковыми по определению. Во-вторых, они не могли быть «исконно» русскими по происхождению. Если учесть относительную близость Новгорода к прибалтийским землям, где были найдены останки древней арийской собаки (Г.Д.Розен, 1891), то можно с определённой долей уверенности говорить, что одной из охотничьих собак, с которыми охотились новгородские князья, были отдалённые потомки этой древней собаки. Вопрос только в том, можно ли считать её борзой? Собственно говоря, от ответа на этот вопрос во многом зависит и ответ на другой: откуда есть пошла борзая русская? И здесь тоже, следовало бы, мне кажется, провести то самое «исправление имён», о котором говорил Конфуций.
Что есть борзая? Очевидно, это – охотничья собака, которая с помощью зрения, а не чутья, способна на открытой местности отыскать зверя, и, за счёт своего превосходства в скорости скачки, самостоятельно заловить посильную для неё добычу. Могла ли такая охотничья собака возникнуть в условиях лесистой местности? Здравый смысл подсказывает, что нет. В густом лесу не только, если так можно выразиться, не расскачешься, но даже и просто отыскать зверя с помощью зрения – задача не из лёгких. Подтверждением этому (в общем-то, не нуждающемуся в подтверждениях) замечанию является то, что древняя арийская собака, которую Г.Д.Розен (1891) считал «прямым родичем нашей псовой борзой» отнюдь не возникла в лесистой местности прибалтийских земель, а была приведена туда одним из арийских племён. Причём приведена была в те далёкие времена, когда ни о каких «русских» не было ещё и помину. Поэтому, повторяю, ни о какой «исконности» русской борзой говорить не приходится, а ссылки В.Б. на Н.А.Некрасова представляются мне, по меньшей мере, несерьёзными.
Примерно то же, что о северо-западной Руси, можно, в этом смысле, сказать и о Руси Киевской, связи которой (как, впрочем, и Новгородской) со своими соседями общеизвестны. Если древние киевские князья и охотились с борзыми, (неопровержимых доказательств чему до сих пор не найдено), то это могли быть только заимствованные у других народов собаки. Понятно, что говорить в таком случае об «исконности» русских борзых, значит, выдавать желаемое за действительное. Сомнительно, однако, что киевские князья охотились с борзыми, поскольку само слово «борзая» («быстрая»), применительно к охотничьей собаке, впервые, насколько мне известно, было зафиксировано в письменных источниках лишь в XVI веке. То есть, уже после того, как русские имели возможность познакомиться с борзыми «в настоящем смысле слова». Надо полагать, что своих «исконных» охотничьих собак русские не считали «борзыми» («быстрыми»).
Попытка В.Б. доказать, что «псовая охота существовала /на Руси/ уже во времена Владимира Мономаха, а то и ранее», во-первых, ничего не проясняет в вопросе «об истоках» этой охоты – заявленной автором цели статьи. А во-вторых, в который уже раз, демонстрирует насущную необходимость «исправления имён» и в этом вопросе. В самом деле – что есть псовая охота? Можно ли всякую зверовую охоту с собаками называть псовой? Ответ на второй вопрос очевиден: конечно же, нет. Для псовой охоты необходима, как минимум, борзая собака – в степных, полупустынных и пустынных местностях. В лесостепной и лесной местности, кроме борзых, необходимы ещё и гончие, способные разыскать в острове зверя, и выгнать его на чистое место. В таких природных условиях охота – псовая охота – становится очень сложным делом, поэтому, чисто умозрительно, представляется крайне маловероятной её существование в Древней Руси. Как, впрочем, и попытки В.Б. доказать обратное, не выглядят убедительными. Кстати, вызывает удивление то, что в своих доказательствах автор опирается, в том числе, и на выдвинутые им же самим предположения! Мне уже приходилось как-то обращать внимание на такой «метод» доказательств. Отмечу здесь ещё раз недопустимость использования «предположений» для «доказательства» чего бы то ни было, поскольку сами предположения требуют доказательств.
Посмотрим теперь, какие же доказательства, помимо собственных предположений, привёл В.Б. для обоснования своего утверждения, что «псовая охота существовала уже во времена Владимира Мономаха, а то и ранее». Автор ссылается на «французские хроники XI века», но не подкрепляет свои слова соответствующей цитатой из этого источника, ограничившись лишь эмоциональным восклицанием: «Ведь не в качестве же собак-компаньонов дарил борзых (? – В.С.) Генриху I Ярослав Мудрый»! Простите, а где доказательства, что Ярослав Мудрый дарил Генриху I именно борзых? Таких доказательств автор не привёл. А раз так, то непонятно, на каком основании В.Б. так уверенно говорит здесь о борзых? Попутно замечу, что если цитата из «французских хроник XI века» не приведена, то статья зачем-то проиллюстрирована цитатой из русской периодики … XIX века. Так вот, автор (или редактор), иллюстрируя «Преданья…» цитатой из статьи А.С.Хомякова (XIX в.), во-первых, не замечают того, что цитата эта совершенно неуместна в статье, в которой, по словам уже самого В.Б., он рассказывает читателям «об истоках российских борзых и начале псовых охот». Напомню, что в приведённой в статье В.Б. цитате, говорится о густопсовой борзой – одном из отродий русских борзых. При этом А.С.Хомяков не утверждает, что именно густопсовая и «стояла» у «истоков российских борзых». Более того, он выражал в своей статье надежду, на то, что читатели «не отвергнут» этой его «исторической догадки». (А.С. Хомяков: Спорт. // «Москвитянин», 1845 г. №2, с. 33). А «догадка», мягко говоря, ещё далеко не доказательство. Во-вторых, в словах А.С.Хомякова содержится и фактическая ошибка, которую также не заметил автор (или редактор). А.С.Хомяков говорит о том, что «граница римского или германо-романского мира определяется борзыми с острыми, назад откинутыми ушами, а мир исламизма вислоухими». Но это не совсем так. Ирландский вольфхаунд и шотландский дирхаунд принадлежат к «германо-романскому миру», однако их уши вовсе не затянуты назад. Типологически, уши вольфхаунда и дирхаунда ничем не отличаются от ушей, скажем, слюгги, принадлежащей к «миру исламизма».
Далее. Ссылка В.Б. на «Записки о московитских делах» Сигизмунда Герберштейна (XVI в.), может свидетельствовать лишь о том, что в XVI веке (уже XVI) русские охотились с борзыми, но никак не о том, что русские (даже в XVI веке!) охотились с русскими борзыми. В «Записках» Герберштейна об этом говорится совершенно определённо. Описывая охоту Василия III, он замечает, что охотники «впереди держат быстрых собак, зовущихся у них (московитов. – В.С.) ‘курцы’(“kurtzen”)». А в своей «Автобиографии» поясняет, что «у нас их (“kurtzi” – В.С.) называют турецкими собаками»!
Точно также нельзя признать убедительным доказательством не то, что существования охоты с русскими борзыми в Древней Руси XI – XII вв., но и вообще существование охоты с борзыми в этот период, ссылку на русский перевод византийского эпоса «Дигенис Акрит». Тем более, что из трёх сохранившихся списков этого перевода в статье приведён только один, причём, как не трудно догадаться, именно тот, который в наибольшей степени отвечает стремлению автора доказать существование псовой охоты на Руси «во времена Владимира Мономаха, а то и ранее». Напомню, что в процитированном В.Б. фрагменте перевода «Дигенис Акрит» говорится: «Отец же его (Дигениса. – В.С.) повеле зайцы изъ острова выгонять и нача ихъ ловить со псами». Список, цитату из которого привёл в своей статье В.Б., (т.н. Погодинский), датируется специалистами по древнерусской литературе серединой XVIII века. (История русской литературы X — XVII вв. //Под ред. Д.С.Лихачева. М. 1979). Но есть и ещё один список – т.н. Тихонравовский, более ранний, который теми же специалистами датируется рубежом XVII – XVIII веков. Вот как выглядит в нём интересующий нас фрагмент: «и вышедше из града на ловы, отецъ его ловитъ зайцы и лисицы, и стры его ловят». (Библиотека литературы Древней Руси. Под ред. Д. С. Лихачева и др. – СПб. 1999).
Третий список, т.н. Титовский, мне, к сожалению, разыскать не удалось. Однако, в «Хрестоматии по древней русской литературе», (М., 1955), сказано, что его текст близок к Погодинскому. О Погодинском же списке в той же хрестоматии сказано, что это позднейшая обрусевшая версия, тогда как о Тихонравовском – как о, вероятно, тождественном по редакции списку XVI века, который не сохранился.
Сравнение двух приведённых выше фрагментов русского перевода «Дигенис Акрит» показывает, что они значительно отличаются один от другого. В одном – позднейшем, Погодинском – чуть ли не детальное описание эпизода островной охоты с борзыми, тогда как в другом – Тихонравовском, восходящем, как полагают, к списку XVI века – лишь беглое упоминание о ловле зайцев и лисиц.
Как видим, в Тихонравовском списке ни слова не говорится о псах и, что, на мой взгляд, не менее важно, – об острове. Я не специалист в области русской палеографии, поэтому могу ошибаться. Но мне представляется, что слово «остров», применительно к описанию небольшого отъёмного леса, ещё не было «в ходу» в XII –XIII вв., когда, предположительно, и был сделан перевод «Дигенис Акрит». Некоторым подтверждением моего мнения может служить текст тех же «Записок» Герберштейна. В них, при описании охоты на зайцев, говорится: «Из других лесков их (зайцев. – В.С.) сгоняют в один или два, которые огораживают сетями». Мы видим, таким образом, что даже в XVI веке всё ещё использовалось слово «лесок», а не слово «остров». (Напомню, что текст перевода «Дигенис Акрит» предположительно датируется XII – XIII вв.) Слово «остров», в указанном выше смысле, мне удалось обнаружить в «Регуле, принадлежащем да псовой охоты» (XVII в.) фон Лессинга. Но это уже XVII век, а не времена Владимира Мономаха. Поэтому, на мой взгляд, (подчёркиваю: только на мой взгляд!) нельзя с полной уверенностью говорить о том, что вставка в Погодинском списке была сделана ещё его первым переводчиком в XII XIII веке. Тем более, если учесть, что даже древнейший, не сохранившийся список этого перевода (XVI в.) и его оригинал (XII – XIII вв.) разделяют, по меньшей мере, 300 лет. А от списка XVIII века (Погодинского, которым и аргументирует свою точку зрения В.Б.), – 500 лет! Очевидно, к тому же, что дошедшие до нас списки, были сделаны не с оригинала перевода, а, в свою очередь, с его позднейших редакций. Поэтому полагаться на них в таком важном для любителей охоты с борзой вопросе, как откуда есть пошла борзая русская – значит допускать серьёзную ошибку. Дошедший до нас текст «Девгениева деяния» не может служить неопровержимым доказательством существования охоты с русской борзой в XII – XIII вв. А ведь именно в доказательстве этого и состояла цель статьи В.Б.
Теперь – о «лютом звере»
Оба списка и в этом отношении отличаются один от другого. Если в одном из них (Погодинском) во всех случаях говорится только о «лютом звере», то в другом (Тихонравовском) словосочетание «лютый зверь» встречается только один раз. В прочих же случаях, там, где в Погодинском списке,(XVIII в.) говорится «лютый зверь», в Тихонравовском, вероятно, тождественном списку XVI в. – «лютый лев» или «зверь зело лют». Иными словами «лютый» оказывается здесь простым определением характера дикого зверя, а не названием какого-либо конкретного животного. Тот же факт, что словосочетание «лютый зверь», встречается только в этих двух текстах, объясняется, на мой взгляд, не тем, что они составлены примерно в одно и то же время, а тем, что, по-видимому, русские князья редко охотились на тигра.
И, наконец, об одной цитате из грамоты новгородцев князю Ярославу, смысл которой, по мнению В.Б., «становится более определённым». И смысл этот, судя по вставке к статье, состоит в том, что «заячьи ловцы» – это и есть древние домонгольские (ведь 1220 год!) русские борзые. Замечу здесь, прежде всего, что названная грамота датируется не 1220, как в статье В.Б., а 1270 годом. Далее. Непонятно, на основании каких умозаключений В.Б. пришёл к такому пониманию жалобы новгородцев, если сам же не уверен в правоте своих выводов! «Если признать всё изложенное исторически верным, – заявляет В.Б., – то это ещё один повод считать несостоятельным утверждение Л.П.Сабанеева, что до монголо-татарского нашествия (1237 г.) ни борзых, ни псовой охоты на Руси не существовало». Но ведь для того, что читатель мог «признать всё изложенное исторически верным», автор должен привести исчерпывающие доказательства «всего изложенного». На мой взгляд, таких доказательств В.Б. не привёл. В том числе и в отношении жалобы новгородцев (1270 г.) князю Ярославу. Дело в том, что если бы В.Б. привёл несколько расширенный вариант этой жалобы, то, возможно, её смысл и не стал бы для него «более определённым». В расширенном варианте цитата из грамоты 1270 года выглядит так: «Отъял еси у нас Волхов гоголиными ловцы и иныя воды утечьими ловцы, а псов держишь много и отнял еси у нас поле заечьими ловцы…»
Итак, мы видим, что, помимо «заячьих ловцов», существовали ещё и «гоголиные ловцы» и «утечьи ловцы». Если, как полагает В.Б., «заячьи ловцы» – это русские борзые, то кто же такие тогда «гоголиные» и «утечьи» ловцы?
В книге Н.И.Кутепова я нашёл совершенно определённое указание на то, что же означало в данном случае слово «ловцы». Н.И.Кутепов пишет: «В ярлыке хана Узбека митрополиту Петру сказано: “да не вступаются никто же ни в чём же, в церковные и митрополича, ни в волости их, и в сёла их, ни во всякие ловли их <…> а что будет церковные люди, ремесленницы кои <…> или иные мастеры каковы ни будут или ловцы какова лова ни буду или или сокольницы а в то наши никто не вступается и наше дело их да не емлют: и пардусницы наши, и ловцы наши, и сокольницы и побержницы наши да не вступаются в них <…> и не отнимают ничего же”». Получается, что «ловцы» – это просто охотники за тем или иным видом дичи! Таким образом, «гоголиные/утечьи/заячьи ловцы» – это охотники, соответственно, за гоголями, утками и зайцами.
То, что этот вывод верен, подтверждает приведённое в книге того же Н.И.Кутепова летописное свидетельство: «В лето 6795 (1287 г.) Володимир приеха их Раво в Любомль <…> разсылая слуги свое на ловы. Бяшеть бо и сам ловец добр, хоробр, никоим же ко вепреви и ни к медведеве не ждаше слуг своих». Другими словами, в XIII веке, когда, кстати, и была составлена жалоба новгородцев, словом «ловец» обозначался охотник. И упоминаемые в грамоте «заячьи ловцы» – это охотники на зайцев. Соответственно, «гоголиные ловцы» – это охотники на гоголей, а «утечьи ловцы» – на уток. Поэтому вопрос о том, каких именно «псов» держал Ярослав в 1270 году, остаётся, на мой взгляд, по-прежнему, открытым. Можно только предположить, чего я не очень люблю делать, да «с кем поведёшься – от того и наберёшься», что в грамоте новгородцев речь идёт об облавной охоте на зайцев, которых ловили тенётами после того, как «псы» выгонят их (зайцев) из леса. В таком случае, очевидно, «псы» могли быть простыми ищейками или гончими, но никак не борзыми. Ссылка же В.Б. на то, что «крупный российский филолог академик Б.А.Ларин (1893 – 1964) в лекциях по истории русского языка X – XIII вв. отмечал, что встречающееся в сочинениях Мономаха слово “уганивал” означает не что иное, как травлю борзыми», представляется мне неубедительной. Даже, несмотря на то, что, по мнению В.Б., «не доверять выдающемуся языковеду нет никаких оснований», у меня на этот счёт иное мнение. Дело в том, что среди филологов очень редко (если вообще) встречаются любители охоты, и охоты с борзой в особенности. Поэтому их толкования специальных охотничьих терминов могут оказаться ошибочными, и у нас, напротив, могут быть все «основания» не доверять им. Для иллюстрации сошлюсь на свой собственный, хотя и небольшой, опыт перевода древнекитайских охотничьих текстов. В тех редких случаях, когда переводимый мною текст уже бывал переведён другим, профессиональным, переводчиком, я с удивлением обнаруживал в таком переводе явные ошибки. Например, А.А.Штукин, первый и до сих пор единственный переводчик китайской классической «Книги песен» («Шицзин», XI – V вв. до н.э.), переводя одно из стихотворений, написал:
«Лёгкая едет повозка, звенят в бубенцах удила –
Гончих собак и легавых для травли она повезла!»
(«Из песен царства Цинь»)
Когда я сверил этот перевод с китайским оригиналом, то оказалось, что речь в стихотворении идёт вовсе не о «гончих» и «легавых» собаках, а о собаках «короткомордых» и «длинномордых». И гончие, и легавые – собаки, в общем-то, короткомордые. Но профессиональный переводчик одних «окрестил» гончими, а других – легавыми. А куда же тогда подевались собаки «длинномордые»? К тому же, из контекста стихотворения явствует, что описанная в нём охота проводилась зимой, причём на … волка, что как-то не вяжется с участием в ней «легавых». Я уже не говорю о том, что профессиональный переводчик не обратил внимания на то, что «легавых» не применяют «для травли».
И этот пример не единичен. Более того, можно сказать, сплошь и рядом, профессиональные переводчики оставляют без перевода непонятные для них охотничьи слова и выражения. А охотников подобные искажения или пропуски текста могут вводить в заблуждение. Представим себе теперь, что перевод А.А.Штукина прочёл некий русский любитель охоты с легавой. Если бы он последовал при этом логике В.Б., то мог бы заявить: «”у нас нет никаких оснований не доверять” такому крупному специалисту в области древнекитайского языка, как А.А.Штукин. Видите, в его переводе упоминаются легавые собаки. Значит, они действительно существовали в Древнем Китае, по крайней мере, в середине I тысячелетия до н.э.!». («Шицзин», согласно китайской традиции, был отредактирован Конфуцием в VI – V вв. до н.э.). Отсюда видно, что «доверять выдающемуся языковеду», когда речь идёт об охоте, довольно опрометчиво.
Цель статьи В. Беделя, сформулированная им самим, состояла в том, чтобы «попытаться представить себе, что является истоками российских борзых, когда они появились на Руси, когда возникли псовые охоты». Приходится признать, однако, что попытка эта оказалась безуспешной – ни одна из заявленных целей не была достигнута. В самом деле, ведь твёрдых доказательств того, что всё изложенное в статье «Преданья старины глубокой» «исторически верно», В.Б. приведено не было. Нет в статье В.Б. соответствующих цитат из «французских хроник XI в.». Грамота новгородцев 1270 года «превратилась» в статье В.Б. в грамоту «1220 г.» (Неужели для того, чтобы подчеркнуть её домонгольский характер?) «Заячьи ловцы», которые в статье, без достаточных на то оснований, называются «русскими борзыми», на самом деле, оказываются охотниками на зайцев. Датировка вставки в русский перевод византийского эпоса «Дигенис Акрит» вызывает большие сомнения. Неубедительна, также, ссылка на «крупного российского филолога». Всё это, на мой взгляд, не позволяет признать изложенные в статье В. Беделя «доказательства» «ещё одним поводом считать несостоятельной точку зрения Л.П.Сабанеева». Напротив, «несостоятельными» оказались, как раз, доводы самого Валерия Беделя. Я так считаю.
Владимир САМОШИН.
2011 г.

ДА КЕЛЬТЫ МЫ, КЕЛЬТЫ!

«Средь четырёх морей все люди – братья!»
«Беседы и суждения», гл. «Янь Юань». (V в. до н.э.)

Просто диву даёшься неуёмному стремлению некоторых авторов публикаций доказать «исконность» той или иной породы борзых, распространённых на территории «России». Беру в кавычки название нашей страны, поскольку упомянутых выше авторов нимало не смущает то, что, пытаясь отыскать истоки «исконно российских пород», они, не мудрствуя лукаво, объявляют «Россией» то, что Россией не являлось. Не заботятся они при этом и об элементарной логике. Но «мы логику учили не по Беделю», поэтому здесь мне бы хотелось обратить внимание на некоторые логические (и не только) «нестыковки» в очередной статье Валерия Беделя, опубликованной в «ОиР», №10/2010.
Надо отдать «должное» автору, который, не имея ровным счётом никаких аргументов, в пользу «российских» истоков хортой борзой, взялся писать очерк её истории.
Посмотрим теперь, каковы же основные положения предложенной «версии? В.Б. не согласен с тем, что «польский харт и хортая – это одно и то же», однако, сам того не замечая, противоречит себе, говоря, что поляки «взяв на Украине ряд хортых, размножили их и уже зарегистрировали как свою национальную породу». Т.е., получается, что польский харт и хортая – это, на самом деле, «одно и то же».
И это, действительно, так. Но только в том смысле, что «российская» хортая, так же как и «польский» харт, и «венгерский» агар, и «испанский» гальго – это всего лишь географические расы (отродья, разновидности, варианты) «английского» грейхаунда. Грейхаунда, который и является потомком той короткошерстной борзой, которую кельты (а вовсе не славяне) привели из Малой Азии в Европу в начале I тысячелетия до н.э. Точно так же, как «арабская» салюки, «персидская» тази, «туркменская» и «казахская» тазы, «китайская» сицюань и др. являются всего лишь географическими расами (отродьями, разновидностями, вариантами) среднеазиатской борзой. Поразительное экстерьерное сходство собак этих пород может служить убедительным подтверждением сказанному.
Но есть и ещё одно обстоятельство, которое не позволяет согласиться с мнением В.Б. о том, что хортая – это исконно российская порода борзых. Дело в том, что северное Причерноморье никогда не было исконно «российской территорией! Хорошо известно, (хотя, как показывает статья В.Б., далеко не всем), что, начиная примерно с первой половины I тысячелетия до н.э., и вплоть до XIII века н.э. по территории северного Причерноморья кочевали то скифы, то сарматы, то половцы, то печенеги, то татаро-монголы – одним словом, народы, ничего общего со славянами вообще и с русскими, в частности, не имевшими. Более того, вплоть до XVI – XVII вв. эти земли оставались для русских «диким полем», населённым враждебно настроенными инородцами. О какой «исконности» хортой как российской породе можно в этом случае говорить?! Это тем более странно, если принять во внимание предположение В.Б. о том, что хортая впервые появилась у южных славян. Странно, что сам В.Б., ссылаясь в своей статье на мнение лингвистов об общеславянском корне слова хортая, утверждает, что хортая борзая – «исконно российская порода». Где логика? Или, по В.Б., все славяне – россияне?
Тот же вопрос можно повторить и относительно утверждения В.Б. о том, что хортая на Балканах «вымерла» вследствие «пятисотлетнего османского ига». Не вижу причин, по которым турки-мусульмане стремились бы уничтожать хортую борзую на Балканах. Ведь известно, что борзая, в отличие от собак других пород, – это «чистое животное», к которому у мусульман особое отношение. Впрочем, этот вопрос не имеет особого значения. Важно, в данном случае, ответить на два другие. Первое: когда хортая появилась «на территории нынешнего Ставропольского края» и, второе: кто её туда привёл? Судя по статье в «ОиР», В.Б. знает ответы на эти вопросы: «Когда-то давным-давно, (! – В.С.) на рубеже новой эры, <…> у славян уже были (?! – В.С.) борзые собаки». Откуда такая уверенность? Непонятно. Причём, не только мне, но, судя по статье, и самому В.Б.: «Древние славяне, частично мигрируя из северо-западного Причерноморья, постепенно двигались по территории Фракии, где и осели. <…>. Так вот, либо здесь-то они и получили (от кого? – В.С.) то, что назвали хъrtъ – быстрая, скорая собака, либо уже имели таких собак, полученных от родственных кельтов. Может быть, (! – В.С.) они и до этого имели подобных собак». Аргументация, конечно, «очень убедительная»! Особенно, если учесть, что славяне появились на Балканах лишь в VI – VII веках, а ещё во II веке Арриан уже описывал охоту с гладкошерстными борзыми. Поскольку В.Б. не приводит свидетельств того, что славяне уже (до VI – VII вв.) имели своих борзых, логично будет предположить, что они всё же «получили то, что назвали хъrtъ.
Известно, что, начиная примерно с первой трети I тысячелетия до н.э. и до начала II тысячелетия н.э., земли от Чёрного до Каспийского морей были заняты кочевыми народами неславянского происхождения. Но, если славян там не было, то, стало быть, они, «на рубеже новой эры», и не могли привести хортых в этот регион. Более вероятно, поэтому, что хортые, всё же, были заимствованы русскими, причём уже в новое время и, скорее всего, не с юга Европы, а с Запада, через Польшу. Твёрдых доказательств этого у меня нет, как, впрочем, и у В.Б. нет твёрдых доказательств обратного. Замечу лишь, что в «Регуле» (XVII в.) говорится только о длинношёрстных борзых, у которых «псовина и лисы наподобие вихров, псовина длинная висящая, какая бы шерсть ни была, наподобие кудели» и ни слова не говорится о борзых гладкошерстных. А ведь «Регул» – это первая русская охотничья книга, хотя, справедливости ради стоит заметить, что составлена она была вовсе не русским, а неким «рижским немцем» и на немецком же языке. Факт, между прочим, весьма показательный! В то же время, в книге Г.Б. «Псовый охотник» (1785), которая, по словам самого Г.Б., является переводом польской рукописной книги, наоборот, не говорится уже о длинношёрстных борзых. Л.П.Сабанеев, (XIX в.), полагал, что речь в ней идёт как раз о хортой борзой. В XIX веке вообще псовые охотники, несмотря на общеславянский корень слова хортая, подразумевали под этим словом не «быстрого пса», а любую короткошёрстную борзую. Говорили: «английская хортая», «польская хортая». О крымской борзой и о слюгги тоже говорили как о хортых (короткошёрстных) борзых.
Например, А.С.Хомяков (1845), перечисляя имеющиеся в России породы борзых, не только не говорит об «исконности» хортой, но даже не упоминает о такой породе собак: «Имея дома такие отличные породы и с такими разнообразными достоинствами, как густопсовую с её различными оттенками, клоками, (которые мы также причисляем к густопсовой), бурдастыми и прибурдями и горскую с её бесконечным разнообразием, нам не для чего искать породы заграничной»,
П.М.Мачеварианов в своих «Записках…» (1876 г.) писал о хортой следующее: «Хортые в России разделяются на английских и польских. Лет тридцать тому назад, (т.е. в 40-х годах XIX века. – В.С.) оба вида были совершенно одинаковых статей, только английские собаки суше и мельче, а польские мясистее и рослее».
С этим свидетельством П.М.Мачеварианова перекликаются слова Г.Д.Розена, который в 1891 году писал: «Особенно в это время (та же первая половина XIX в. – В.С.) много попало в русские псовые охоты польских хортых собак. Пропасть офицеров, служивших в Польше, привозили, возвращаясь домой, польских борзых, от которых произошло большинство наших чистопсовых собак».
П.М.Губин (1891) также говорил о том, что: «порода хортых борзых есть выведенная от меси английских с русскими чистопсовыми и псовыми борзыми собаками».
Приведённые свидетельства старинных авторитетных охотников свидетельствуют о том, что хортая появилась в России сравнительно поздно и ни в коем случае не являлась (и не является) «исконно российской породой». Интересно, что ни в одном охотничьем сочинении прошлого не встречается словосочетание «русская хортая», что также может свидетельствовать о том, что русские псовые охотники прошлого не считали её, в отличие, скажем, от русской псовой борзой, нашей «национальной» породой. Кстати, тот факт, что, по словам В.Б., Л.Смычиньский (1970) не упоминает о «польском» харте как о национальной польской породе, подтверждает то, о чём я говорил в начале этой статьи, а именно: «польский» харт настолько же исконно «польская» порода, насколько хортая – порода «исконно российская».
В.И.Даль так толкует слово «хорт»: «ХОРТ м. хортица ж. стар. южн. сев. борзая собака, ловчая, для травли. Хортом зовут особ. борзую тонкого строю, напр. крымку, для различия от русской, псовой. Хортый пес, хорт, борзой (немецк. hurtig, польск. хутко?). Хортыми собаками вообще зовут борзых с низкою, гладкою шерстью, для отличия от псовых и густопсовых, мохнатых». (Толковый словарь живого великорусского языка Владимира Даля). Как видим, В.И.Даль связывал слово «хорт» с немецким словом «hurtig» (прыткий, проворный, быстрый). Учитывая общеславянский характер слова «хорт», а также то, что и славянские, и германские языки восходят к общему индоевропейскому корню, можно говорить, наверное, о том, что оба эти слова (хорт и hurtig) имеют общее происхождение. А отсюда следует, что ссылка В.Б. на общеславянский корень слова «хорт» ещё недостаточна для того, чтобы, на этом основании, говорить, как это делает В.Б., о славянском происхождении хортой борзой. Поскольку с тем же успехом можно говорить о её германском происхождении.
Скепсис В.Б. относительно того, «как от немногочисленных вязок грейхаундов с псовыми могли произойти тысячи хортых юга России», вызывает недоумение. Ведь приведённые самим же В.Б. данные красноречиво свидетельствуют о такой возможности!
В.Б., ссылаясь на К. Эсмонта, пишет, что тот, в период с 1950 по 1962 год, описал на выводках в Ростовской области 800 хортых, и считает, что такая численность свидетельствует о широком распространении хортой в довоенные годы. Но, на основании приведённых данных, такой вывод сделать нельзя! И если бы В.Б. разделил 800 (численность хортых) на 12 (число лет наблюдений), то он получил бы число примерно 67. Это число говорит о том, что каждый год, начиная с 1950, в Ростовской области рождалось около 70 (округлим) щенков хортой. Приняв во внимание то, что в среднем плодовитость хортой суки равняется 7 щенкам за помёт, мы, разделив 70 на 7, получим, что для того, чтобы в 1962 году в Ростовской области могло насчитываться 800 хортых, достаточно было в 1950 году иметься не более 10 сук! Другими словами, вполне возможно было и «от немногочисленных вязок» получить «тысячи хортых юга России». И, возвращаясь к вопросу о происхождении хортой, хотелось бы спросить В.Б. на чём основано его утверждение о «немногочисленных» вязках? Г.Д.Розен (1891) свидетельствует как раз об обратном: «Пропасть офицеров, служивших в Польше, привозили, возвращаясь домой, польских борзых, от которых произошло большинство наших чистопсовых собак». Я считаю, что свидетельство старинного псового охотника, бывшего младшим современником событий, о которых он пишет, заслуживает большего доверия, чем бездоказательное утверждение автора, пишущего об этом же сто пятьдесят лет спустя. Тем более что на стороне старинного охотника, без преувеличения, все его собратья по страсти. Ни один из них не говорит о хортой как об «исконно российской» породе!
Я также считаю, что все имеющиеся на сегодняшний день факты, свидетельствуют о том, что «российская» хортая – это лишь вариант «английского» грейхаунда. И, если бы В.Б. в своей статье проследил все перипетии превращения грейхаунда в хортую, тогда он с полным правом, а не безосновательно, как сейчас, мог бы назвать свою статью «очерк истории хортой», а не выдавать за таковую лишь банальную «версию» их происхождения. Дело это, правда, весьма непростое – ведь пришлось бы прежде доказать, что русские и кельты – «близнецы-братья». Впрочем, если согласиться с высказыванием одного из учеников Конфуция, Цзы Ся, о том, что «средь четырёх морей все люди – братья», то тогда и доказывать ничего не потребуется. Что нам «с успехом» и продемонстрировал В. Бедель. Не удивлюсь, если вскоре в охотничьих изданиях появится очередная статья того же автора под названием «Тазы – исконно российская порода борзых». Тем более, что Средняя Азия тоже ведь была когда-то «Россией».
ВЛАДИМИР САМОШИН.
2011 г.

КУРЧАВЫЕ ХОРТЫ РУССКИХ СКИФОВ
(Критические заметки на исторические записки)

«Лишь на землю спустились –И уже меж собой мы братья»
Тао Юань-мин (365 – 427)
I.
Всякий раз, когда, перелистывая свежий номер газеты или журнала, находишь в нём статью нового автора – особенно, если эта статья касается темы, обсуждаемой годами и десятилетиями – невольно ждёшь от неё свежего взгляда, нового подхода к решению «вечной» проблемы. Не всегда, к сожалению, эти ожидания оправдываются. Не оправдала, на мой взгляд, ожиданий и статья Сергея Осокина «Курчавые курчи» («РОГ», №27/2011). Признаюсь, что когда я читал эту статью, меня не покидала мысль о том, что я читаю не С.Осокина, а одного моего давнего оппонента. В самом деле, и там, и здесь – одни и те же примеры, одни и те же «аргументы», одна и та же «забывчивость», когда дело касается упоминания источников, использованных авторами. Причём, «забывчивость» эта проявилась у автора уже в начале статьи. Я не историк и, к своему стыду, не знаю биографии «татарского хана» Ших-Али. Действительно ли ему в 1526 году «было около 20 лет» - мне приходится полагаться на слова автора. Но я не знаю, также, историк ли сам автор и можно ли доверять его словам? Не проще ли было привести необходимую в данном случае ссылку на источник? То же самое можно сказать и относительно «перевода» с санскрита слова «курчи». Вы будете смеяться, но я настолько невежественный человек, что не знаю даже санскрита! И для того, чтобы убедится в правильности «перевода» мне необходима, поэтому, всего лишь одна маленькая ссылка на санскритско-русский словарь, либо на статьи тех лингвистов, которых упоминает автор. Ни того, ни другого, однако, в статье нет. Кстати, в имеющихся в интернете санскритско-русских словарях мне не удалось найти подтверждение того, что «на санскрите “курча” - это завиток». В то же время, в украинско-русском словаре (в том же интернете) я нашёл, что на украинском языке слово «курча» означает … цыплёнок! (См.: slovari.yandex.ru). Удивляюсь, что сей курьёзный факт до сих пор не побудил очередного автора взяться за написание своих «записок» к истории возникновения русской псовой борзой!
Кстати, слово «борзая», применительно к охотничьим собакам, стало использоваться не с XVII века, как утверждает автор, а, по крайней мере, с начала века XVI. Например, в «Литовском Статуте» 1529 года говорится: «Также устанавливаем цену собакам. Если бы кто-нибудь украл или убил чьего следника или набрешника, платит двенадцать коп грошей; за бобрового пса двенадцать коп грошей, за борзого пять коп грошей, за курча десять коп грошей, за хорта подсокольного десять коп грошей, за домашнего кобеля пять коп грошей». (Пер. К. И. Яблонскиса. Текст воспроизведен по интернет версии издания: Статут Великого княжества Литовского 1529 года. Минск. АН БССР. 1960).
Таким образом, мы видим, что курчи и борзые – две разные породы собак. Причём, интересно, что за курча цена установлена вдвое большая, чем за борзого. Не потому ли, что курчи – более редкая порода? Во всяком случае, утверждать, что курчи – это русские псовые борзые XVI века, мне кажется, просто нелепо. Думаю, также, что нет необходимости доказывать, что прежде чем то или иное слово бывает зафиксировано в письменном источнике, оно то или иное время бытует в устной речи. Поэтому не будет большой натяжкой предположить, что слово «борзая» бытовало в устной речи уже в то время, когда С.Герберштейн совершал свои путешествия в Московию.
Что же касается существа вопроса, а именно, происхождения русской псовой борзой, то в решении его автор повторяет те же ошибки, которые присущи и другим сторонникам «автохтонности», если так можно выразиться, русской борзой. Одна из таких ошибок заключается в том, что стремясь доказать некий тезис, оба автора желаемое выдают за действительное, упуская при этом очевидное. Например, ссылаясь на слова С.Герберштейна о том, что kurtzi «очень красивые, с мохнатыми ушами и хвостами» и «непригодные для преследования и бега на дальнее расстояние», автор утверждает, что эти признаки «вполне определённо свидетельствуют о русских псовых борзых»! Мягко говоря, очень смелое утверждение. Во-первых, где вы видели у русских псовых борзых «мохнатые уши»? Они у них, как известно, маленькие, обычно плотно прижатые к шее, так что их и заметишь-то не сразу. Во всяком случае, это явно не тот признак, который первым бросается в глаза, когда смотришь на русскую псовую. К тому же, С.Герберштейн ничего не говорит о «курчавости» kurtzi: он говорит только о «мохнатости» ушей и хвоста. Случайно ли это? Думаю, что нет. Более чем вероятно, что корпус kurtzi не был ни «курчавым», ни «мохнатым», и именно поэтому в представлении С.Герберштейна, kurtzi ассоциируются с известными ему восточными борзыми, у которых, действительно, мохнатые уши и хвосты. И только! Очевидно, ему было с чем сравнивать «русских» kurtzi. Здесь можно привести такую аналогию. Представим себе, что вы никогда не бывали в Китае и ничего не слышали о тамошних охотничьих собаках. И вот, положим, вы приезжаете в Китай и ваш китайский знакомый приглашает вас на охоту на зайцев. Вы приглашение принимаете и, приехав к месту охоты, видите охотников-китайцев, которые держат на сворах своих собак. «Какая это порода, – обращаетесь вы с вопросом к вашему китайскому другу. «Сицюань», – отвечает тот. А вы, глядя на этих «китайских» сицюань, (см. фото), думаете: «Странно… У нас в России их называют персидскими салюки…Те же мохнатые уши и хвост…». У вас есть, с чем сравнивать – вот вы и подумали так. Вероятно, и С.Гербештейн размышлял подобным образом. Во всяком случае, именно таким был ход моих собственных рассуждений, когда я впервые увидел китайскую сицюань. (См. мою статью «Китайская борзая сицюань». // «РОГ», №41/2009г).
Автора, правда, свидетельство С.Герберштейна не убеждает. Почему же? Оказывается, потому, что «ни в те отдаленные времена, ни в настоящее время природно-климатические условия Турции (в современных границах) не позволяют иметь охоту с борзыми, ловящими зверя накоротке». Но, позвольте, разве горы Тянь-шаня представляют больше удобств для борзой? Однако тайгану такие условия не помеха. То же можно сказать и о горных афганских борзых. В современной Турции нет борзых? Но их нет и в современной Молдавии, Сербии, Болгарии, природные условия в которых тоже не назовёшь подходящими для охоты с борзой. Не было борзых в Турции и в прошлом? Доказательств этого у автора нет. Между тем в охотничьей литературе XIX века упоминаются так называемые анатолийские куцые борзые. Разумеется, не их имел в виду С.Герберштейн, когда характеризовал «русскую» (в кавычках) kurtzi как «турецких» собак, но явно не русскую псовую борзую. Будь это иначе, он не преминул бы отметить, что у московитов есть своя, не похожая на виденных им ранее борзых. Нет, он увидел в kurtzi именно некое подобие «турецких» собак!
ВЛАДИМИР САМОШИН
(Продолжение следует)

КУРЧАВЫЕ ХОРТЫ РУССКИХ СКИФОВ
(Критические заметки на исторические записки)

II.

Далее. Автор считает доказательством «русскости» kurtzi тот факт, что /kurtzi/ - это «непригодные для преследования и бега на дальнее расстояние» собаки. Однако, тот факт, что собаки, участвовавшие в охоте, «не выдерживают долгой погони», не может, на мой взгляд, служить доказательством этого. Как раз наоборот! Описание охоты, которое мы находим в «Записках» С.Герберштейна, свидетельствует о том, что “kurtzi” недостаточно резвые! Во всяком случае, к такому выводу можно прийти, если обратить внимание на то, что говорит сам С.Герберштейн (в «Автобиографии»): «Когда охота началась, я взял за повод одну собаку. Вот на меня выбежал заяц, и все закричали, чтобы я травил, чего я не сделал. Они (московиты. – В.С.) спрашивали меня, отчего я не стал травить, я же отвечал: “Я не знаю, как оправдался бы перед своим господином, если бы затравил у себя под носом беднягу, за которым гналось так много собак.” На что они сильно смеялись. Зайца, который мне достался, я стал травить, когда он убежал достаточно далеко. Впрочем, я поймал их мало. Собаки не выдерживают долгой погони».
Из этих слов С.Герберштейна видно, что он стал травить зайца только тогда, когда тот «убежал достаточно далеко», и, заметив, что он «поймал их мало», приходит к выводу, что «собаки не выдерживают долгой погони». Но имелись ли у него достаточные основания для такого утверждения? Думаю, что нет. Ведь С.Герберштейн «взял за повод одну собаку», а травить зайца начал лишь тогда, когда тот «убежал достаточно далеко». Мы видим, что С.Герберштейн пришёл к своему выводу о том, что «собаки не выдерживают долгой погони» лишь на основании того, что его одиночная собака не смогла затравить зайца, скакавшего на далёком расстоянии от неё. Однако факт этот ни в коем случае не может служить доказательством того, что она «не выдерживает долгой погони»! Факт этот может служить, скорее, доказательством того, что собака С.Герберштейна не принадлежала к числу тех, которые способны в одиночку затравить зайца, скачущего на далёком расстоянии от неё, и, в частности, потому, что обладала недостаточной резвостью, чтобы догнать его прежде, чем тот успеет скрыться в кустарнике. Кроме того, С.Герберштейн отмечает, что «когда появляется заяц, то спускают трёх, четырёх, пятерых, а то и более собак, которые отовсюду нападают на него». (В немецкой версии «Записок» вообще говорится, что «когда выскакивает заяц, то гонятся не только вслед ему, но и с разных сторон одновременно пять, шесть или сколько найдётся собак»). При такой, с позволения сказать, охоте, собакам просто нет необходимости «для преследования и бега на дальнее расстояние»: ведь московиты, в отличие от С.Герберштейна, травили тогда зайцев и «у себя под носом» – и «сильно смеялись», когда С.Герберштейн не стал делать этого. Когда же собака оказалась, что называется, один на один с зайцем, который уже удалился от неё «достаточно далеко», то нет ничего удивительного в том, что она не смогла догнать его. И причина этого заключается не в том, что «kurtzi» «не выдерживают долгой погони», а в том, что они не обладали достаточной резвостью.
Далее. Автор утверждает, что «скифские корни происхождения славян в настоящее время мало кто из современных ученых оспаривает». Может быть, среди читателей «РОГ» я один такой отсталый человек, но, насколько мне известно, скифы относились к народам иранской языковой общности. А много ли в славянских языках слов иранского происхождения? Впрочем, я не настолько самонадеян, чтобы вести полемику относительно истории происхождения славян вообще и русских, в частности. Более того, у меня не возникли бы вопросы, если бы автор в своей статье привёл ссылки на работы тех «современных учёных», которые не оспаривают «скифские корни происхождения славян». Также было бы весьма полезно воспроизвести в статье иллюстрации или, на худой конец, привести ссылки на источники, в которых эти иллюстрации воспроизведены, коль скоро речь идёт о том, что «короткошерстные борзые фигурируют и на золотых скифских украшениях», а «на посуде /киммерийцев/ также встречаются изображения всадников в сопровождении борзовидных собак».
«Короткошерстные борзые», замечу я, «фигурируют» на многих древних изображениях, причём найденных отнюдь не только на территориях «некогда заселенной скифами и их предшественниками киммерийцами». Хотя, если следовать логике автора, у славян можно найти не только «скифские» корни. Стоит ли, в самом деле, мелочиться? Может быть, сразу уже вывести их из одного корня – Адамова? Право же, иногда «лучше жевать, чем говорить».
Автору «маловероятным видится крымско-татарский, афганский и курдский след происхождения русской псовой борзой», и он безапелляционно заявляет, что «южный и западно-европейский след её происхождения, таким образом, полностью исключается трудами этого выдающегося дипломата /С.Герберштейна/». Простите, но ведь свидетельства С.Герберштейна, во всяком случае его «Записки», говорят нам как раз об обратном! Или автор считает «мохнатые уши и хвосты «kurtzi убедительным доказательством их «русскости»? Более того, на мой взгляд, вполне можно допустить, что «выдающиеся в ловле, красивые собаки вначале, безусловно, появились бы при дворе персидского шаха или турецкого султана и только потом могли попасть в Москву». Так что, «южный» след происхождения русской борзой, напротив, вовсе не исключается!
Автор, однако, отметает не только «южный и западно-европейский след», но и «восточный», на том основании, что «способность к длительной скачке, нестомчивость резко отличают восточных борзых от русской псовой». Самое смешное при этом, что в подтверждение своих слов автор ссылается на «Записки» П.М.Мачеварианова! Т.е., на опыт того самого человека, который практическим путём доказал, что следы прилития крови восточных борзых к русским псовым уже через три поколения становятся незаметными! Таким образом, в крови русских борзых XVI века вполне могла быть кровь «турецких» ли, «афганских» ли или ещё каких-либо борзых. Кстати, по свидетельству того же П.М.Мачеварианова, русские псовые охотники XIX века всех восточных борзых называли «крымскими». Это я говорю к тому, что, не исключено, что и европейские охотники могли называть всех восточных борзых «турецкими». Так что, на мой взгляд, нет достаточных оснований отметать ни «южный», ни «восточный» след происхождения русской борзой.
Что касается «северного» следа, то я, в отличие от автора, не стал бы отметать и его. Конечно, описание древней ладожской собаки «мало соответствует облику борзой». Но так никто ведь и не ставит знак равенства между ними! Тем более что, как отмечает и сам автор, «современные зоологи находят больше родства этой древней формы собаки с лайками». Опять, правда, безымянные. Не проще ли было и в этом случае привести соответствующую ссылку? Однако, если это действительно так, то это может служить косвенным подтверждением гипотезы о том, что одним из предшественников русской борзой была северная волкообразная собака. Гипотеза эта, кстати, была высказана ещё в XIX веке. Попытки же автора представить дело таким образом, что от русской борзой или «от общего предка хортой происходят знаменитые ныне восточные борзые», не выглядит убедительной, чтобы не сказать больше. Вызывает также недоумение утверждение автора, что «в начале XYI века в среде московитской знати мы находим состоявшуюся породу собак, практически соответствующую по описанию западного дипломата современной породе русской псовой борзой». Я не знаю: или у меня со зрением что-то неладно? Не вижу я в описании «западного дипломата» собаку «практически соответствующую» современной русской псовой борзой! Не вижу! Вижу только в этом описании «мохнатые» уши и хвост. Причём, и то, и другое до боли напоминающие таковые же у салюки и прочих тазы! Которые, кстати, вопреки утверждению автора, «добрались» - таки если и не до своей «мифической монгольской прародины», то до Китая. (См., например, мою статью «Жухуан – древняя китайская борзая?». // Охота и Рыбалка, №7/2007). Тот же факт, что русская псовая борзая выведена русскими, ни у кого не вызывает сомнений. Но именно – выведена, и стала «состоявшейся» породой довольно поздно, по сравнению с восточными борзыми. И то, что среди её предков были и южные, и восточные, и северные собаки, у меня, например, не вызывает никаких сомнений. Уверен, что это же подтвердит и генетический анализ, буде таковой соберётся провести «исследователь-борзятник». Я так считаю.

ВЛАДИМИР САМОШИН.
2011 г.
Вернуться к началу страницы
 
+Цитировать сообщение

Сообщений в этой теме


ОтветитьСоздать новую тему

 



Текстовая версия Сейчас: 21.11.2017, 19:39