IPB

Здравствуйте, гость ( Вход | Регистрация )

 
ОтветитьСоздать новую тему
> Моя полемика с А.Оболенским & Co. (i)
Владимир Самошин
сообщение 7.7.2012, 11:22
Сообщение #1


опытный охотник
***

Группа: Members
Сообщений: 76
Регистрация: 5.4.2011
Пользователь №: 2053




Добрый день!
Не знаю, может быть, кому-то покажется нескромным моё желание разместить на форуме те свои полемические статьи разных лет, которые мне не удалось опубликовать в охотничьих изданиях. Тем не менее, я делаю это и делаю, главным образом потому, что один известный публицист, распространяя обо мне клеветнические измышления, не только оскорбил меня, но и добился своей цели: охотничьи редакции перестали принимать мои статьи. Однако я считаю, что моя точка зрения по тем вопросам, с которыми я не согласен, также имеет право на существование.
Двенадцать статей, которые я привожу здесь, написаны в разные годы, но первой я решил поставить свой «Ответ клеветникам», поскольку других способов защитить своё доброе имя у меня нет. Одновременно вновь, на этот раз – публично – обращаюсь к А.Оболенскому, к которому я уже обращался в частном письме, с просьбой либо извиниться передо мной за клевету, либо привести доказательства того, что «В.Самошин – это чистейшей воды псевдоним».

ВЛАДИМИР САМОШИН.
2012 г.


ОТВЕТ КЛЕВЕТНИКАМ, ИЛИ ТЯЖКОЕ БРЕМЯ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ

«Я не стремлюсь лидировать, где тараканьи бега».
Андрей Вознесенский.

Отрадно, что моя статья «Не то, что мните вы, – порода» нашла-таки своего читателя, хотя и не была опубликована. Жаль только, что отклик на неё написан в откровенно оскорбительном, развязном и пошлом тоне, недопустимом даже в частном споре, не говоря уже о публичной полемике. Отклик изобилует домыслами и ложью. Увы, со всеми этими приёмами мне уже приходилось сталкиваться в своей полемике с А. Оболенским. Я не случайно упомянул его, поскольку это он высказал совершенно нелепую и клеветническую мысль о том, что «В.Самошин – это чистейшей воды псевдоним». И это при том, что редакции известен и мой домашний адрес, и мой домашний телефон!
Мысль А.Оболенского подхватила А.Шубкина, которая, не понимая, видимо, разницы в значениях слов «псевдоним» и «аноним», стала говорить обо мне как об анонимном авторе. К сожалению, как видно из статьи Л. Понамарёвой, (РОГ № 32/2010) и она не понимает этой разницы.
Между тем, «псевдоним» означает вымышленное имя, которым автор подписывает свою статью, а «аноним» – это автор, который оставляет свою статью без подписи. Ни то, ни другое не имеет ко мне ни малейшего отношения: все свои статьи я подписываю своим настоящим именем.
Когда я впервые прочёл утверждение А.О. о том, что «В.Самошин – это чистейшей воды псевдоним», то не мог понять: а почему у него возникла такая мысль? Оказывается, всё дело в том, что ни он, ни кто-либо из его друзей и знакомых никогда не слышали о таком борзятнике, как Владимир Самошин. Тот же «аргумент» приводит и Л.П., попутно причисляя меня к «владельцам борзых».
Не знаю, чего здесь больше – самомнения или глупости. А вот искажение истины – налицо. Ни в одной из своих статей я не причисляю себя к владельцам борзых, я причисляю себя к любителям охоты с борзой, коим и являюсь. Так вот, тот факт, что кому-либо не знаком человек по имени Владимир Самошин, отнюдь не означает, что под этим именем пишет кто-то другой. Точно так же, тот факт, что мне не знаком человек с именем Л.Понамарева (А.Оболенский, А. Шубкина и т.д.) не означает, что под этим именем пишет не она, а кто-то другой. Для меня, как, думаю, и для всякого здравомыслящего человека, важно не то, каким именем подписана статья, а то, каково содержание этой статьи. И, кстати, о содержании. В своей статье Л.П. упрекает «команду “профессионалов” другого издания» за то, что та позволила «автору, скрывающему свое лицо, высказываться на своих страницах».
Оставляю на совести Л.П. её оценку редакции «другого издания», равно как и лживое утверждение о том, что с «анонимами “РОГ” не работает». Я не понимаю, как можно так беззастенчиво лгать, если в самой же «РОГ», в «Правилах для авторов», опубликованных в номере газеты от 18 ноября 2009 года, говорится: «Материалы, не подписанные авторами, будут подписаны «Б.А.» (без авторства)». Политика редакции «другого издания» по этому вопросу мне не известна, но что касается лично меня, то у неё не было никаких оснований сомневаться на этот счёт, поскольку я сообщил редакции (по её просьбе) и номер своего домашнего телефона, и свой домашний адрес, и основные персональные данные. Кстати, «копии документов», которые я не представил в редакцию «РОГ», ограничившись «лишь» честным словом, я не представил потому, что предоставлять их не обязан! Не обязан в полном соответствии с «Правилами для авторов» «РОГ», в которых сказано: «В конце каждого материала должны быть указаны имя и фамилия автора, а также (желательно) регион и населённый пункт». Всё! Ни о каких «копиях документов» в «Правилах» нет и речи.
Что же касается того, что я, якобы, скрываю свое лицо, то это не соответствует действительности. Редакция «РОГ» никогда не обращалась ко мне с просьбой выслать свою фотографию. А для того, чтобы выяснить, «кто есть who», достаточно было обратиться в МООиР, где я, в начале 1990-х гг., регистрировал своего Башура. Не пересекались же мы с Л.П. по очень простой причине. Как писал Тао Юань-мин (365 – 427), «Я поставил дом средь людских жилищ, //Но не слышно в нём голосов чужих». (Пер. с кит. мой. – В.С.). Да, по складу своей души, я не люблю общества незнакомых или малознакомых людей.
Возвращаясь к статье Л.П., скажу, что мне совершенно непонятен тот пренебрежительный тон, которым она отзывается о моем честном слове. Может быть, для Л.П. «честное слово» и пустой звук. Но моё честное слово – это гарантия моей честности и порядочности. Той порядочности, которая не позволяет свои собственные домыслы выдавать за факты. Например, Л.П. пишет, что моя статья «брызжет злобой и раздражением в адрес отечественной породы». Казалось бы, после этого должны были последовать и подтверждения достоверности. Но, поскольку в моей статье нет ни намёка на то, что приписывает мне Л.П., то вместо того, чтобы привести хоть какие-то доказательства своих слов, она вновь прибегает к домыслам! Непонятно, на каком основании полагая, что я «запрещал» М.Становой называть хортую «уникальнейшей породой», а та «посмела» таки назвать ее так, Л.П. утверждает, что меня «это настолько разозлило, что более трети своей статьи /я/ потратил на доказательство того, что это не так». В обоснование же своего домысла не находит ничего лучшего, как вновь исказить истину.
Я в своей статье пишу, что «слово “уникальный” означает “единственный в своем роде”, и поэтому не может иметь превосходной степени». Л.П. же утверждает, будто я говорю о том, что «и слова-то такого в русском языке нет»! Повторяю, прилагательное «уникальный» не может иметь превосходной степени, и употреблять его в такой форме – значит, совершать грамматическую ошибку. Вот о чём я говорю в своей статье!
Дальше – больше. Мои доказательства того, что хортая «является лишь одним из представителей группы гладкошерстных борзых», Л.П. пытается представить как мою попытку «пнуть ненавистную хортую!» Тут уж, как говорится, хоть стой, хоть падай. Откуда у Л.П. могла появиться идея, будто я с предубеждением отношусь к хортой, ума не приложу! Из моей статьи этого не следует. Интересно, что, продолжая называть хортую «уникальнейшей породой», Л.П., соглашается со мной в том, что хортая – лишь «одна из рода»! Но так не бывает: из двух утверждений только одно может быть истинным. Либо хортая – единственная в своем роде и её можно назвать уникальной. (Не «уникальнейшей»!) Либо хортая – лишь «одна из рода» и называть ее уникальной нельзя. Так же как, впрочем, нельзя и «смело назвать уникальнейшей» «каждую породу из этого самого рода».
Нет, Вы ошибаетесь, особенности «климата, ландшафта и использование на охоте» не являются достаточным для того, чтобы «каждую породу» можно было назвать уникальной для этих условий. В данном случае можно говорить лишь о том, что та или иная порода борзых в большей или меньшей степени подходит для охоты в тех или иных климатических условиях, в том или ином ландшафте, при том или ином способе охоты. Скажем, псовую борзую с успехом можно использовать для охоты как в лесной, так и в лесостепной или в степной зоне. С другой стороны, ту же слюгги можно использовать не только в пустынях, но и в полупустынях и степях России. Я уже не говорю о салюки, с которой можно охотиться не только в пустынях или на плоскогорьях, но и в степях и лесостепи. И использовать их в столь различных условиях оказывается возможным именно благодаря тому, что все они – «одного рода», т.е. борзые.
Соглашается со мною Л.П. и в том, что «описания голов до чрезвычайности похожи друг на друга, хотя принадлежат они трём разным породам борзых, и при этом ни одно из них не содержит в себе никаких уникальных черт». «Но так и должно быть», – уверенно заявляет Л.П. Конечно, так и должно быть. А разве я в своей статье утверждаю обратное? Я как раз и говорю, что они «до чрезвычайности похожи».
Не могу рассматривать иначе, как бездоказательное утверждение Л.П. о том, что у меня, якобы, «с русским языком совсем беда!». В качестве «доказательства» Л.П. говорит о том, что я замечаю, что нельзя использовать слово «экстерьер» там, где русские используют слово «внешность». «Хорош русский!» – восклицает Л.П., – хотя правильнее было бы воскликнуть: «Хороши русские!» Что же делать, коль «панталоны, фрак, жилет – всех этих слов на русском нет». И что же делать, если, применительно к описанию животных, русские пользуются заимствованным у французов латинским словом? Я думаю, что даже начинающий любитель борзых знает, что на выставочном ринге оценивают экстерьер его питомца, а не его (питомца) внешность. Внешность оценивают на конкурсах красоты.
Поскольку других примеров того, что у меня «с русским языком совсем беда», Л.П. не привела, то я с полным на то основанием считаю её утверждение очередной клеветой.
Теперь – об аборигенности хортой и русской борзой. Здесь тоже всё не так гладко, как пытается представить Л.П. Слово «аборигенный» не является синонимом понятия «примитивный»! В зоотехнии оно всегда используется для характеристики местной (т.е. населяющей какую-то определенную местность) примитивной (т.е. такой, формирование которой явилось, по преимуществу, результатом естественного отбора, и человек вмешивался в этот процесс лишь в минимальной степени) породы. Т.е. ни о какой синонимичности слов «аборигенный» и «примитивный» говорить не приходится. И, говоря, что та или иная порода борзых является аборигенной, мы тем самым говорим не только то, что эта порода является местной (обитающей в данной местности), но и то, что ведётся она примитивным способом. Поэтому совершенно ошибочно утверждение Л.П. о том, что «русская псовая борзая является аборигенной породой, ведущейся заводским путем». Извините, но аборигенная порода не может быть заводской! «Аборигенность» породы неразрывно связана с примитивностью её ведения. Иными словами, аборигенной можно назвать только местную породу, ведущуюся примитивным способом. Русская псовая борзая, как известно, ведется культурным, заводским способом, поэтому не может называться аборигенной!
Что же касается того, что я, якобы, «удлинил на 150 лет заводскую историю хортых», то и это утверждение Л.П. не соответствует действительности. В своей статье я ни слова не говорю о заводской истории хортой. Я говорю о том, что «за последние два века она подвергалась (и продолжает подвергаться) интенсивному воздействию со стороны человека», имея в виду, что за прошедшие двести лет в породу неоднократно вливали постороннюю кровь. И факт этот отнюдь не свидетельствует в пользу утверждения М.Становой о «природной селекции» современной хортой. Подчёркиваю – современной, поскольку о «природной селекции» какой-либо породы можно говорить лишь применительно к её (породы) ранней истории. (За исключением пород, выведенных в новое и новейшее время, таких, как, скажем, уиппет). Утверждение же Стандарта породы предполагает необходимость её заводского ведения, поскольку примитивным способом невозможно добиться выполнения всех его (Стандарта) требований. И, поскольку, Стандарт хортой был утверждён в 1951 году, т.е. уже 60 лет тому назад, то я с полным на то основанием мог написать в своей статье, что хортая «давно» уже заводская порода. Или, может быть, для Л.П. 60 лет – это недавно? Тот же факт, что «заводской работой не охвачена ещё часть» поголовья хортой, не означает, что о породе в целом можно говорить как об аборигенной.
Несколько слов о «функциональности экстерьера», на которую, я «нападаю». И здесь Л.П. искажает истину. Она пишет, что мне «долго пришлось подбирать пример, чтобы доказать независимость экстерьера от его функций». Между тем, я говорю, что «”функциональность” характерна не только для хортой, но и для других пород борзых». Где же здесь доказательство независимости экстерьера от его функций? Напротив, я совершенно определённо говорю о функциональности экстерьера, и уточняю, что такая функциональность характерна не только для хортой, но и для других пород борзых. Но, при всём при этом, экстерьер каждой породы борзых, будучи предельно функциональным, может значительно отличаться от породы к породе. В качестве примера я привел русскую борзую и слюгги.
Функции и той, и другой одинаковы – догнать и заловить зверя. Но, на основе этих одинаковых функций, под влиянием других, не связанных с основными функциями, причин, и у русской борзой, и у слюгги, сложился значительно отличающийся один от другого экстерьер.
С другой стороны, чтобы не абсолютизировать значение функциональности экстерьера борзой, чтобы показать, что схожий экстерьер может сложиться и у пород, совершенно отличных по своим функциям, я привёл в качестве примера грейхаунда и доберман-пинчера. Собаки этих пород имеют схожий экстерьер, тогда как функции у них совершенно разные. Особо отмечу, что в своей статье я говорю именно о сходстве экстерьера собак этих пород, а не о его тождестве, как почему-то посчитала Л.П. Сходство же не только не исключает, но, напротив, предполагает различия. Поэтому нет ничего удивительного в том, что экстерьер собак этих пород имеет ряд отличительных черт.
Итак, из этих двух примеров мы видим, что – вопреки безапелляционному утверждению Л.П. о том, что «функции определяют экстерьер, а не наоборот!» – экстерьер определяется не только функциями, и что сходный экстерьер могут иметь собаки, резко отличающиеся по своим функциям. Что, собственно, я и хотел показать в своей статье. Мнение же Л.П., считающей хортую «изумительно красивой», и что «эта красота – красота дикого зверя», является, во-первых, субъективным, поскольку у каждого свои представления о красоте. А, во-вторых, ошибочным, поскольку в природе есть немало «диких зверей» не то что некрасивых, а просто отвратительных. А у них ведь тоже, наверное, «ни отнять, ни прибавить».
И, наконец, коротко о неполных родословных части хортых, по которым, по словам Л.П., я «не упустил случая пройтись». Кстати, здесь Л.П. вновь утверждает, что я испытываю к хортой «отрицательные чувства». Более того, якобы, такие же чувства я испытываю и к другим отечественным борзым. Иначе, как клеветническими эти утверждения Л.П. назвать нельзя. Ни в одной из своих статей я не говорю ни слова о своих «чувствах» ни к хортой, ни к какой-нибудь другой из отечественных пород борзых. Более того, я высказывался в том духе, что считаю, что лучше русской псовой борзой может быть только другая русская псовая борзая, только ещё более красивая, ещё более резвая, ещё более поимистая. Это что, «отрицательные чувства»?
Итак, о неполных родословных. Начну с того, что, вопреки утверждению Л.П., я отнюдь не пытаюсь «указывать, как хортой борзой ”жить дальше”». Я говорю лишь о том, что заводская порода должна вестись только в чистоте. А стало быть, только на основе полной 4-х коленной родословной. Тот же факт, что, «имея 4-х коленную родословную, многие украинские собаки несут в своём экстерьере явные черты недавней метизации», вовсе не свидетельствует о недостатках метода чистопородного разведения. «Страхует породу от проникновения метисов» вовсе не 4-х коленная родословная, а полная честность и порядочность заводчиков. Вот в чем всё дело! В честности и порядочности заводчиков! А то, что Е.Халмоши начинала свою деятельность с суки без родословной, и что «она» (сука) «присутствует в родословных почти всех украинских хортых», не должно вызывать особых опасений. Во всяком случае, если «она» присутствует в IV, V и далее коленах этих родословных.
Теперь – по поводу того, что «неизбежное (при использовании собак с «полной» родословной) сужение породы приведёт только к одному результату – полной и скорой деградации породы!» Но это – всего лишь умозрительное заключение, не подтвержденное доказательствами. Теоретически (при определённых условиях) оно верно, но как обстоят дела на практике? Каково сейчас поголовье хортых, ведущихся заводским способом? Каков их коэффициент инбридинга? Каково (не вообще, а конкретно) поголовье хортых, «не охваченных» заводской работой? Чтобы понять, действительно ли использование в разведении хортых только с 4-х коленной родословной, приведёт к «полной и скорой деградации породы», необходимо знать ответы на эти вопросы. Замечу при этом, что порода – любая – ведется не один день, не один год, и не одно десятилетие. И если «охватывать» заводской работой ту часть поголовья хортой, которая ещё не имеет родословных, то за сравнительно небольшой период времени вполне можно будет получить множество новых собак с полной родословной.
Считаю ниже своего достоинства каким-либо образом комментировать заключительную часть статьи Л.Понамаревой, поскольку её слова выходят за все мыслимые и немыслимые рамки приличия. Подчеркну лишь, что в своих публикациях я высказываю только и исключительно свою собственную точку зрения, никому её не навязывая. При этом я отнюдь не считаю свою точку зрения единственно верной. В моих статьях могут быть ошибки, и я с уважением отнесусь к тем, кто укажет мне на них. Но только – на мои собственные ошибки, а не на те, которые приписывают мне мои оппоненты.

ВЛАДИМИР САМОШИН.
2010 г.

МАЛЕНЬКАЯ ОШИБКА БОЛЬШОГО “ПРОФЕССИОНАЛА”

В «Российской Охотничьей газете» (№49/2007) опубликована короткая заметка А. Оболенского «Энциклопедия псовой охоты», в которой «речь идёт о “Полном руководстве ко псовой охоте” Петра Михайловича Губина, впервые (! — В.С.) увидевшем свет в далёком 1891 году и более ста лет не переиздававшемся». К сожалению, и в этой, столь короткой, информационной (а значит, по самой своей сути, предполагающей точность) заметке, посвящённой имеющему несомненное и огромное историческое значение (хотя я и не стал бы переоценивать при этом его практическую ценность для подавляющего числа современных любителей охоты с борзой, не говоря уже о любителях охоты с гончей) труду известного в прошлом псового охотника, А. Оболенский допустил фактическую ошибку. Я имею в виду утверждения А. Оболенского о том, что «Полное руководство ко псовой охоте» П.М.Губина «впервые» увидело свет в 1891 году и «более ста лет» не переиздавалось. Не будучи ни историком, ни библиографом, я не берусь утверждать, что издание 1891 года было именно переизданием книги того же автора, вышедшей под тем же названием годом ранее, но всякий, кто возьмёт на себя труд заглянуть, например, в Российскую Государственную Библиотеку (или хотя бы прочесть эту мою реплику), может легко убедиться, в том, что «Полное руководство ко псовой охоте», составленное Петром Михайловичем Губиным, и тоже в 3-х частях, (опять-таки, не берусь утверждать, что впервые) выходило не только в 1891, но и в 1890 году. (Губин П.М. Полное руководство ко псовой охоте. Сост. Пётр Михайлович Губин. В 3-х ч., М., типо-лит. Нейбюргер, 1890.: 531с. разд. паг.) Более того, в 1906 году, в “печатне” А.И.Снегирёвой выходило второе издание названного руководства. (Полное руководство ко псовой охоте, составленное Петром Михайловичем Губиным. Изд. 2-е. М., печатня А.И.Снегирёвой, 1906.: 537 с. разд. паг.) Таким образом, «Полное руководство ко псовой охоте» П.М.Губина было опубликовано уже как минимум трижды. А.Оболенский, по-видимому, не знал об этом факте, (что, замечу в скобках, довольно странно для историка) раз допустил такую недопустимую для историка ошибку, тем более странную, что речь идёт не о временах “ладожской собаки”, о которой «более ста лет» назад писал барон Г.Д.Розен, а о совсем недавних (по историческим меркам, конечно) временах, и о книге “писаной” не “под титлами”, и изданной не где-нибудь в провинциальной глуши, а в Москве.

ВЛАДИМИР САМОШИН
2007 г.

«ГАЛОПОМ ПО ЕВРОПАМ», ИЛИ ОТКУДА ЕСТЬ ПОШЛА БОРЗАЯ РУССКАЯ?

Зады твердит и лжёт за двух.
А.С.Пушкин (1799 – 1837)

Будучи из категории тех, кто, по словам П.М.Мачеварианова, «не пренебрегает даже самым плохим сочинением, в котором дело идёт о псовой охоте», я, конечно же, не мог оставить без внимания опубликованную недавно главу из «будущей монографии» А.Оболенского о псовой охоте на Руси («ОиР XXI в», № 5 – 11/2008). Но, увы, очень скоро я понял, что, прочитав, «лишь зря потратил время»: опубликованный материал оказался, вопреки нежеланию автора при изложении истории породы «идти традиционными путями, предложенными ещё Л.П.Сабанеевым с подачи Н.П.Кишенского», глубоко вторичным по содержанию, не свободным от неточностей, ошибок и логически необоснованных выводов.
Что самое удивительное, так это то, что опубликованная в 2008 году глава из «будущей монографии» представляет собой «почти дословное» повторение того, что уже было опубликовано автором ещё в 2003 году! Видимо, А.Оболенский полагает, что «благодаря большим тиражам» журнала «Охота и Рыбалка», его точка зрения относительно происхождения русской псовой борзой “перевесит в умах” современных любителей выводы Н.П.Кишенского и Л.П.Сабанеева. Но для того, чтобы это произошло, нужны очень веские аргументы, которых пока, на мой взгляд, у автора нет. Кроме того, в своих статьях А.Оболенский допускает и «передёргивание фактов и откровенный плагиат», – т.е. совершает те же неблаговидные поступки, в которых упрекает Л.П.Сабанеева. «Доказательство для неверующих у нас всегда налицо», как писал в своих «Записках» (1876) тот же П.М. Мачеварианов. Думаю, что всякий, кто прочёл в своё время «Очерки истории борзой собаки» (1891) барона Г.Д.Розена, статьи о борзых Л.П.Сабанеева и «Царскую охоту» Н.И.Кутепова, был, вероятно, “приятно” удивлён, обнаружив в статьях А. Оболенского (2008) целые фрагменты текстов названных авторов «без отсылки на их авторство». А ведь А.Оболенский, перескакивая через века и страны, полагает, что ведёт читателей «нетрадиционными путями» к «обретению истины». Но оказались ли эти «пути» действительно «нетрадиционными», и не повторяет ли автор в очередной раз то, что было сказано другими сто с лишним лет назад? А если и повторяет, то всегда ли точно передаёт смысл сказанного? Всегда ли, наконец, упоминает своих предшественников?
Приведя мнение Л.П.Сабанеева о том, что «родина борзых всех пород – почти безлесные степи и плоскогорья Северной Африки и Юго-Западной Азии» (курсив везде мой. – В.С.), А.Оболенский почему-то заменяет Юго-Западную Азию на Юго-Восточную. Даже если это просто невнимательность, она недопустима в «монографии», поскольку тоже может стать одной из причин “возникновения мифов”, которые так старается развеять автор.
К какой категории отнести следующий пассаж, в котором А.Оболенский утверждает, что «благодаря большим тиражам и многочисленным переизданиям, гипотеза Сабанеева настолько прижилась в современной ему охотничьей и исторической литературе, что нашла себе ряд сторонников среди пишущих о псовых борзых и в наши дни», я затрудняюсь сказать. Не знаю, каков был тираж журнала «Природа и Охота», в котором в конце XIX века Л.П.Сабанеев публиковал свои статьи, но переиздание их, насколько мне известно, было всего одно, да и то только в 1985 году. Каким образом при этом «гипотеза Сабанеева» могла прижиться «в современной ему охотничьей и исторической литературе», остаётся для меня загадкой. Тем более что, противореча самому себе, А.Оболенский замечает, что «гипотеза Кишенского (с “подачи” которого Сабанеев и “проторил” «традиционные пути» - В.С.) ни при жизни автора, ни позднее не вызывала доверия среди знатоков борзых и гончих». И, кстати, о знатоках. А.Оболенский упрекает Л.П.Сабанеева также и в том, что тот «никогда не был псовым охотником и имел о предмете своих исследований достаточно смутное представление». Но, возражу я на это, многие ли из тех, кто «был псовым охотником», имели ясное представление об истории происхождения борзой и псовой охоты в России? Ведь даже считавшийся некоторыми современниками “профессором псовой охоты” П.М.Мачеварианов, как следует из его «Записок», тоже имел об этом «достаточно смутное представление»! Кроме того, более чем вероятно, что ни А.А.Иностранцев, ни Д.Н.Анучин, (о которых речь впереди, и на исследования которых ссылается А.Оболенский), тоже не были псовыми охотниками. Однако на сей раз, этот факт почему-то не смущает автора. Почему? Уж не потому ли, что А.Оболенский использует результаты их исследований «в угоду собственным представлениям о происхождении русской борзой»? Впрочем, собственным ли? Все они заимствованы автором из «Очерка истории борзой собаки» (1891) барона Г.Д.Розена, которого при этом А. Оболенский ни разу (!) даже не упоминает! Что же касается причины отсутствия «полемики вокруг публикаций Сабанеева», то она, мне кажется, кроется не в том, что он был «редактор-издатель единственного охотничьего журнала и прервать с ним всякие сношения, высказав ему всю истину, неудобно», как о том писал Н.П.Ермолов, а в том, что “истина” эта не была известна ни ему (Н.П.Ермолову), ни другим “заслуживающим доверия специалистам”. Кроме того, в конце XIX в. «Природа и Охота», редактором которой был Л.П.Сабанеев, отнюдь не являлась единственным охотничьим журналом, так что “заслуживающий доверия специалист” здесь явно лукавит. Замечу также, что в вопросах, касающихся поиска истины, важно не то, заслуживает ли тот или иной “специалист” доверия, а то, насколько убедительны и достоверны приводимые им факты. Странно, что А. Оболенский, по-видимому, не совсем ясно понимает это.
Теперь, наконец, о множестве «дословных цитат», которые Л.П.Сабанеев использует в своих статьях «зачастую без отсылок на их авторство». Да, это так, и это, конечно же, не делает ему чести. Но посмотрим, как в этом отношении поступает сам А.Оболенский. Например, говоря о Василии III, автор пишет, что тот «начал охотиться с ранней юности и проводил осенние месяцы в отъезжих полях под Можайском, Волоком Ламским или в подмосковных сёлах – Острове, Воробьёве и Воронцове». Это – почти дословное повторение того, что в конце XIX века писал в «своём, не имеющем аналогов в отечественной и зарубежной литературе», труде автор «многотомного исследования Николай Иванович Кутепов», цитируя, в свою очередь, Н.М.Карамзина.
Повторив далее в очередной раз ряд общеизвестных фактов, А.Оболенский замечает, что «все эти события относятся к тому времени, когда, с точки зрения Кишенского (и Сабанеева), русской псовой охоты еще не было и быть не могло!». Но это либо заблуждения автора, либо попытка ввести в заблуждение читателей, поскольку Л.П.Сабанеев, предлагая свою периодизацию истории русской псовой охоты, пишет следующее: «Первый период – татарский – с XIII столетия до Алексея Михайловича, в течение которого вырабатывалась новая порода русских борзых, и устанавливался порядок псовых охот». Как видим, Л.П.Сабанеев прямо говорит здесь о существовании псовой охоты на Руси задолго «до взятия Казани Иваном Грозным 1552 г».
Обратимся теперь, вслед за А.Оболенским к «Запискам о Московии» С. Герберштейна – источнику, к которому за время, прошедшее после их первой публикации в России (1866), обращалось не одно поколение (!) любителей борзой. (Я в своей статье использовал интернет-версию издания 1988 года). Здесь мы сможем убедиться в том, что А.Оболенский не только беззастенчиво цитирует других «без отсылок на их авторство», но и делает это не всегда добросовестно. Например, приводя один из фрагментов текста «Записок», автор цитирует слова Герберштейна: «У него (Василия III. – В.С.) множество охотников, каждый из которых ведёт по две собаки … Впереди держат быстрых собак, зовущихся у них (московитов. – В.С.) ‘курцы’(“kurtzen”)». И, несмотря на то, что из этих слов ещё нельзя сделать вывода о том, каковы были собаки, которых охотники ведут «по две», и те, которых держат «впереди» и зовущихся у них “курцы” (kurtzen), – из контекста не ясно, – А.Оболенский уверенно идентифицирует их как гончих и борзых. (Я не говорю о том, что такая идентификация ошибочна. Я говорю о том, что такая идентификация не может быть сделана на основании процитированных автором слов Герберштейна). Как бы то ни было, но, приведя ещё несколько выдержек из «Записок», А.Оболенский приходит к выводу, «что особенных отличий в организации и проведении псовой охоты в XVI и XIX в. нам найти не удалось», “почти дословно” повторяя сказанное по этому же поводу Л.П.Сабанеевым ещё сто лет назад: «Из этого описания видно, что в общих чертах охота производилась так же, как и теперь). (Замечу в скобках, что такой вывод не совсем верен. И если бы А.Оболенский добросовестно процитировал слова Герберштейна, то обратил бы внимание на то, что в этом же отрывке есть и такие слова: «Из других лесков их (зайцев. – В.С.) сгоняют в один или два, которые огораживают сетями. У него (Василия III. – В.С.) множество охотников, каждый из которых ведёт по две собаки, одеты они в костюмы трёх цветов. Когда они запускают собак в лесок, то идут рядом с громким криком, впереди держат быстрых собак, зовущихся у них “курцы”(«kurtzen»). В охотничьей литературе XIX в. мне не приходилось встречать описания псовой охоты, при которой зайцев «из других лесков» сгоняли (с чьей помощью?) в один, огороженный сетями, а охотники «запустив собак в лесок» шли бы рядом с громкими криками, держа впереди борзых). Но – вот они странности «нетрадиционных путей», по которым идёт А.Оболенский! – придя к такому выводу, автор вновь задаётся вопросом: «какие же именно собаки принимали участие в великокняжеской охоте и что из себя представляли таинственные «курцы»? А как же «классический образец островной езды», который, по словам А.Оболенского, «рисует нам» Герберштейн, и в которой принимают участие борзые и гончие? Что ж, придётся и нам возвращаться к вопросу о том, «какие же именно собаки принимали участие в великокняжеской охоте».
А.Оболенский, цитируя Герберштейна, утверждает, что тот «разделил увиденных на охоте Василия Иоанновича собак на две группы. К первой он отнёс molossi et odoriferi, <…>, т.е. молосских — травильных и “нюхающих” или “духовых”, а ко второй – “быстрых” собак “по имени kurtzi”». Между тем, Герберштейн говорит, что «спускают собак, молосских (molossi) и ищеек (odoriferi)», а затем говорит о собаках «по имени “kurtzi”». Иными словами, Герберштейн говорит не о двух, а о трёх группах собак. Все авторы, а вслед за ними и А.Оболенский, идентифицируют молосских собак как травильных, а ищеек (odoriferi) как гончих. (Замечу в скобках, что присутствие молоссов, т.е. травильных собак, как-то не вяжется с тем, что описываемая Герберштейном охота – это охота на зайцев. Это также свидетельствует не в пользу того, что он «рисует нам классический образец островной езды», поскольку при такой езде травят всех, имеющихся в острове зверей, а не только зайцев). Оставим, однако, молоссов и перейдём к «таинственным “kurtzi”». Здесь А.Оболенский, на том основании, что «европейские монархи поддерживали тесные связи и с Турцией, и с Персией, и со странами Ближнего Востока, а посол (Герберштейн. – В.С.) побывал при всех европейских дворах», приходит к выводу о том, что «можно с уверенностью утверждать, что русские собаки не имели аналогов в странах Европы и Ближнего Востока». И это при том, что сам Герберштейн (в своей «Автобиографии») говорит о том, что «у нас их (“kurtzi” – В.С.) называют турецкими собаками»! Т.е, у Герберштейна речь идёт вовсе не об «аборигенной /русской – В.С./ породе борзых», как утверждает А.Оболенский. Как известно, Л.П.Сабанеев считал “kurtzi” т.н. куртинками: «Очевидно, это (kurtzi. – В.С.) были восточные вислоухие борзые, имевшие длинную шерсть только на ушах и правиле, и именно куртинки, т.е. курдские борзые – название, сохранившееся за азиатскими борзыми до последнего времени». Того же мнения придерживался и Н.И.Кутепов: «Что же касается породы собак, названных у Герберштейна kurtzi, то это, бесспорно, борзые собаки, именно, кавказские, горской породы, называвшиеся прежде куртинками».
Тот факт, что Герберштейн, говорит также и об их “мохнатых” ушах и хвостах может, вероятно, свидетельствовать в пользу такого отождествления, хотя ни тот, ни другой не привели никаких более веских доказательств этого.
Тот же факт, что собаки, участвовавшие в охоте, «не выдерживают долгой погони», не может, на мой взгляд, служить доказательством того, что они «отличались от своих восточных и западных соседей работой накоротке», и что их можно, поэтому, охарактеризовать как «резвых, но абсолютно невыносливых». Как раз наоборот! Описание охоты, которое мы находим в «Записках» Герберштейна, свидетельствует как раз о том, что “kurtzi” … недостаточно резвые! Во всяком случае, к такому выводу можно прийти, если обратить внимание на то, что говорит сам Герберштейн, а не на то, как его слова интерпретирует А.Оболенский. А Герберштейн (в «Автобиографии») пишет следующее: «Когда охота началась, я взял за повод одну собаку. Вот на меня выбежал заяц, и все закричали, чтобы я травил, чего я не сделал. Они (московиты. – В.С.) спрашивали меня, отчего я не стал травить, я же отвечал: “Я не знаю, как оправдался бы перед своим господином, если бы затравил у себя под носом беднягу, за которым гналось так много собак.” На что они сильно смеялись. (Что может служить косвенным свидетельством того, что псовая охота на Руси не имела тогда ещё строго выработанных правил, и уже только поэтому описанную Герберштейном сцену никак нельзя признать её “классическим образцом”. – В.С.). Зайца, который мне достался, я стал травить, когда он убежал достаточно далеко. Впрочем, я поймал их мало. Собаки не выдерживают долгой погони».
Из этих слов Герберштейна видно, что он стал травить зайца только тогда, когда тот «убежал достаточно далеко», и, заметив, что он «поймал их мало», приходит к выводу, что «собаки не выдерживают долгой погони». Но имелись ли у него достаточные основания для такого утверждения? Думаю, что нет. Ведь Герберштейн «взял за повод одну собаку», а травить зайца начал лишь тогда, когда тот «убежал достаточно далеко». Мы видим, что Герберштейн пришёл к своему выводу о том, что «собаки не выдерживают долгой погони» лишь на основании того, что его одиночная собака не смогла затравить зайца, скакавшего на далёком расстоянии от неё. Однако факт этот ни в коем случае не может служить доказательством того, что она «не выдерживает долгой погони»! Факт этот может служить, скорее, доказательством того, что собака Герберштейна не принадлежала к числу тех, которые способны в одиночку затравить зайца, скачущего на далёком расстоянии от неё, и, в частности, потому, что обладала недостаточной резвостью, чтобы догнать его прежде, чем тот успеет скрыться в кустарнике. Кроме того, Герберштейн отмечает, что «когда появляется заяц, то спускают трёх, четырёх, пятерых, а то и более собак, которые отовсюду нападают на него». (В немецкой версии «Записок» вообще говорится, что «когда выскакивает заяц, то гонятся не только вслед ему, но и с разных сторон одновременно пять, шесть или сколько найдётся собак»). При такой, с позволения сказать, охоте, собакам просто нет необходимости «для преследования и бега на дальнее расстояние»: ведь московиты, в отличие от Герберштейна, травили тогда зайцев и «у себя под носом» – и «сильно смеялись», когда Герберштейн не стал делать этого. Когда же собака оказалась, что называется, один на один с зайцем, который уже удалился от неё «достаточно далеко», то нет ничего удивительного в том, что она не смогла догнать его. И причина этого заключается не в том, что «kurtzi» «не выдерживают долгой погони», а в том, что они не обладали достаточной резвостью.
И кстати, о том, как правильно произносить по-русски это слово – курцы или курчи. Как справедливо заметил Олег Егоров, буквосочетанием “tz” Герберштейн часто передаёт звук «ч», а не «ц». Воспользовавшись этим наблюдением, А.Оболенский утверждает, что слово курч «в западнославянском языке <…> обозначало борзую собаку», и в подтверждение своих слов цитирует Литовский Статут 1529 года. В изложении автора, в 12 артикуле раздела «О грабежи и навязках» говорится: «а за курча десять коп грошей». Но здесь мы, по-видимому, в очередной раз сталкиваемся с недобросовестным цитированием. Говорю “по-видимому”, поскольку, к сожалению, А.Оболенский не указал источник, из которого им была взята цитата, а в моём распоряжении есть только перевод указанного артикула на современный русский язык. Так вот, в полном тексте артикула говорится следующее: «РАЗДЕЛ ДВЕНАДЦАТЫЙ. О ЗАХВАТЕ И О НАВЯЗКАХ. 12. Цена собакам
Также устанавливаем цену собакам. Если бы кто-нибудь украл или убил чьего следника или набрешника, платит двенадцать коп грошей; за бобрового пса двенадцать коп грошей, за борзого пять коп грошей, за курча десять коп грошей, за хорта подсокольного десять коп грошей, за домашнего кобеля пять коп грошей, за узлайника три копы грошей, за гончего пса три копы грошей, за легавого на зайцев или зверя три копы грошей, за меделянского пса двенадцать рублей грошей, за ласявого двенадцать рублей грошей, за осочного пса двенадцать рублей грошей, за щайку три копы грошей, а за легавую подружейную десять коп грошей». (Пер. К. И. Яблонскиса. Текст воспроизведен по интернет версии издания: Статут Великого княжества Литовского 1529 года. Минск. АН БССР. 1960).
Если этот перевод верен, то можно сделать вывод, что помимо курча, в первой трети XVI в. на Руси существовала местная порода собственно борзых, что, в общем, не противоречит высказанному в 1891 году бароном Г.Д.Розеном (а не А.Оболенским сто с лишним лет спустя) предположению о генетической связи русской борзой и древней борзовидной собаки ариев, к которой мы ещё вернёмся. Кстати, к такому же выводу пришёл и Н.И.Кутепов, анализируя текст «Записок» Герберштейна (XVI в.): «Таким образом, в княжеской псовой охоте употреблялась не только местная порода борзых, но и восточная порода», к которой он относил «kurtzi. Что же касается собак, изображённых на миниатюре из молитвенника Василия III, то, прежде всего, вызывает удивление то, что А.Оболенский не воспроизвёл в своей статье изображение этой миниатюры, а лишь переписал её характеристику, (причём, что называется слово в слово!), из книги В.И.Казанского «Борзые» (1984). (И при этом, как водится, “забыл” указать источник, из которого была почерпнута эта характеристика). Такая “забывчивость” невольно наводит на мысль, что А. Оболенский не видел её своими глазами. (Так же как, вероятно, не читал и «французскую хронику XI века», которой, по его словам, «у нас нет никаких оснований не доверять»). Это, однако, не помешало ему утверждать, что «глядя на неё (миниатюру. – В.С.), мы имеем возможность воочию убедиться в существовании на Руси борзых собак, “хортов”, или, по Герберштейну, “курчей”, мало чем отличавшихся от современных псовых». Чтобы восполнить этот пробел в знаниях А.Оболенского, привожу здесь эту миниатюру, найденную мною на одном из вэб-сайтов. Каким нужно обладать зрением, чтобы увидеть у изображённой на миниатюре собаки «маленькие острые уши», если на миниатюре отчётливо видны большие висячие?! Да и Герберштейн ни слова не говорит о том, что «kurtzi» «обильно одеты удлинённой псовиной, имеют длинные головы, саблевидные длинные хвосты» и прочие атрибуты «современных псовых».
Впрочем, это не первая (и не последняя) странность, которую мы встречаем в тексте А.Оболенского. Вот пример. Скажите, каким образом «пребывание великого князя Василия III в отъезжем поле у села Колпь неподалёку от Волока Ламского» может служить «иллюстрацией широчайшего распространения псовой охоты в тогдашнем русском государстве»? Делать такой вывод только на основании «пребывания великого князя Василия III в отъезжем поле», – это всё равно, что говорить о «широчайшем распространении» соколиной охоты во времена царя Алексея Михайловича на том основании, скажем, что он однажды тешил себя этой потехой где-нибудь в окрестностях Москвы.
Что ж, скачем дальше по «нетрадиционным путям». А дальше А.Оболенский, приведя несколько, позаимствованных у Н.И.Кутепова, (но и здесь «без отсылок на их авторство») цитат, заявляет, что «все эти источники свидетельствуют о распространении исконно русской охоты как раз в то время, когда, по мнению Кишенского – Сабанеева и их последователей, псовая охота на Руси лишь зарождалась, когда только начиналась пресловутая метизация мифических борзых «казанских татар», полученных после взятия Казани 1552 г, с местными собаками!». Что тут можно сказать? Во-первых, приведённые А.Оболенским цитаты отнюдь не свидетельствуют о распространении псовой охоты, поскольку говорится в них лишь о княжеской охоте. Во-вторых, охота с борзыми и гончими отнюдь не является исконно русской – подобные охоты практиковались и у других народов. «У галлов, англосаксов и средневековых германцев нередко употреблялся более охотничий метод: зверь выставлялся гончими на охотников, которые травили его борзыми» (Л.П.Сабанеев). Ещё определённее говорит барон Г.Д.Розен, «…охота производилась у галлов точно так же, как и у нас: остров окружали сворами борзых, которые спускались на зверя, выгнанного гончими». В-третьих, борзые «казанских татар» вовсе не «мифические», а вполне реальные: «Восточная порода борзых ценилась очень высоко и доставлялась обыкновенно татарами. В Польше татары с ранних времён вели торг борзыми собаками, которых приводили на ярмарки иногда большими партиями; нельзя сомневаться, что они продавали их также и на Руси». (Н.И.Кутепов). И, наконец, в-четвёртых. Л.П.Сабанеев не утверждал, что «в то время» (начало XVI в. – В.С.) «псовая охота на Руси лишь зарождалась». В своей периодизации псовой охоты он писал: «Первый период – татарский – с XIII столетия до Алексея Михайловича, в течение которого вырабатывалась новая порода русских борзых, и устанавливался порядок псовых охот».
Что же касается критики А.Оболенским точки зрения И.Б.Соловьёва, который (цитирую по А.О.) считал, что «татарская знать переняла манеру ловчей охоты с борзыми собаками у арабов, часть владений которых была захвачена татаро-монголами ещё в XIII в.», то А.Оболенский вновь передёргивает факты. И.Б.Соловьёв говорит ведь о том, что «татарская знать переняла манеру ловчей охоты у арабов», а вовсе не у монголов, как это пытается представить А.Оболенский. Что же до того, что «у тамошних (монгольских. – В.С.) ханов псовой охоты» не существовало, то этот вопрос нельзя считать решённым лишь на том основании, что «ни Марко Поло, ни Плано Карпини, ни другие европейцы, посетившие Монголию в Средние века, ни словом не обмолвились» о её существовании. Более того, и отсутствие упоминаний об охоте в «Сокровенном сказании» (1240) монголов, также не может безоговорочно свидетельствовать об этом. Дело в том, что и Средневековую Русь посещали многие европейцы, но только Герберштейн в своих «Записках» (XVI в.) упоминает псовую охоту у московитов. В русских летописях тоже нет более или менее ясного указания на её существование.
Здесь будет, пожалуй, уместно сказать несколько слов о тех свидетельствах летописных источников, которые приводил в своей «Царской охоте» Н.И.Кутепов в конце XIX века и которые повторяет за ним А.Оболенский в начале века XXI. На мой взгляд, ни один из них не может служить аргументом в пользу того, что псовая охота существовала у славян «начиная с XII в.», как утверждает А.Оболенский. Из грамоты XII в., в которой новгородцы упрекают своего князя, говоря «пошто ястребов и собак собра», сказать что-либо определённое о “породной принадлежности” «собак» невозможно. Исходя из того, что они упомянуты в одном ряду с ястребами, можно лишь предположить, что относились к так называемым «подсокольим» собакам. Я не большой любитель охоты с ловчими птицами, но, по логике вещей, для охоты с ястребами – будь это охота на зайцев или на сидящую на земле птицу – вовсе не требуется использовать борзых, т.е. быстрых, собак. Подсокольей собаке достаточно лишь обнаружить и вспугнуть дичь – остальное будет «делом рук» ястреба, выпущенного охотником. Но для того, чтобы собака обнаружила дичь (а охота с ястребом проводится не только «в чистом поле», но и в местах, поросших кустарником, а то и в лесу), она должна обладать хорошим чутьём – качеством нехарактерным для борзых. Поэтому с уверенностью можно сказать, что упомянутые в грамоте XII в. собаки, во всяком случае, не были борзыми. Учитывая древность, к которой относится грамота, можно сказать лишь, что речь в ней идёт об охотничьих собаках, и только.
Несколько сложнее обстоит дело с грамотой тех же новгородцев 1270 г. Но и она, на мой взгляд, не может служить неопровержимым доказательством наличия псовой охоты в XII в. Дело в том, что А.Оболенский, – в отличие от Н.И.Кутепова, – существенно сократил текст этого и без того краткого отрывка. В «Царской охоте» Н.И.Кутепова он выглядит так: «Отъял еси у нас Волхов гоголиными ловцы и иныя воды утечьими ловцы, а псов держишь много и отнял еси у нас поле заечьими ловцы».
Итак, мы видим, что, помимо «заячьих ловцов», существовали ещё и «гоголиные ловцы» и «утечьи ловцы». Если, как полагает А.Оболенский, «заячьи ловцы» – это русские борзые, то кто же такие тогда «гоголиные» и «утечьи» ловцы? В книге Н.И.Кутепова я нашёл совершенно определённое указание на то, что же означало в данном случае слово «ловцы». Н.И.Кутепов пишет: «В ярлыке хана Узбека митрополиту Петру сказано: “да не вступаются никто же ни в чём же, в церковные и митрополича, ни в волости их, и в сёла их, ни во всякие ловли их <…> а что будет церковные люди, ремесленницы кои <…> или иные мастеры каковы ни будут или ловцы какова лова ни буду или или сокольницы а в то наши никто не вступается и наше дело их да не емлют: и пардусницы наши, и ловцы наши, и сокольницы и побержницы наши да не вступаются в них <…> и не отнимают ничего же”». Получается, что «ловцы» – это просто охотники за тем или иным видом дичи! Таким образом, «гоголиные/утечьи/заячьи ловцы» – это охотники, соответственно, за гоголями, утками и зайцами.
То, что этот вывод верен, подтверждает приведённое в книге того же Н.И.Кутепова летописное свидетельство: «В лето 6795 (1287 г.) Володимир приеха их Раво в Любомль <…> разсылая слуги свое на ловы. Бяшеть бо и сам ловец добр, хоробр, никоим же ко вепреви и ни к медведеве не ждаше слуг своих». Другими словами, в XIII веке, когда, кстати, и была составлена жалоба новгородцев, словом «ловец» обозначался охотник. И упоминаемые в грамоте «заячьи ловцы» – это охотники на зайцев. Соответственно, «гоголиные ловцы» – это охотники на гоголей, а «утечьи ловцы» – на уток. Поэтому вопрос о том, каких именно «псов» держал Ярослав в 1270 году, остаётся, на мой взгляд, по-прежнему, открытым.
Сложнее обстоит дело с позаимствованным А.Оболенским у И.Е.Забелина сообщением о том, что «в лето 6789 (1280 г.) месяца Октября в 29 день... И начали звать князя Данила в поле ездить ради утешения, смотреть зверского уловления заецев». А.Оболенский полагает, что, «пожалуй, даже очень большой скептик не решится отнести собак, способных ловить зайца в чистом поле, к какой-либо иной породе, кроме борзых», хотя сам же в своей статье отмечает, что «гончие в старину не только преследовали зверя, выгоняя его из острова на открытую местность, пользуясь чутьем – «духом», но и частенько самостоятельно залавливали («травили») зверя в острове». Но, если «самостоятельно залавливали в острове», то, вероятно, могли залавливать и «в чистом поле». А то, что гончие “не прочь” продолжить преследование зайца и после того, как они выгнали его в поле, неловко как-то и упоминать. Так что со всей уверенностью утверждать, что это были именно борзые, на мой взгляд, нельзя. Скорее всего, это были, так сказать, универсальные охотничьи собаки, с которыми охотились и в лесу, и в поле, причём на самую разнообразную дичь.
Упомянутый же А.Оболенским эпизод, относящийся к 1377 году, в данном случае, вообще нельзя рассматривать как вполне корректный аргумент в дискуссии, поскольку к этому времени славяне и татары уже почти полтора века (!) взаимодействовали друг с другом. Ведь известно, что «в ханских охотах принимали участие и русские князья, приезжавшие в Орду и иногда подолгу жившие в ней; при Узбеке (кстати, тот же XIV в. – В.С.) в Орде жил целых три года московский князь Георгий Данилович… Само собою понятно, что всё, что было в ханской охоте редкого и поразительного, князья заимствовали и переносили в строй своей охоты…». (Н.И.Кутепов). И далее вывод, к которому пришёл Н.И.Кутепов: «Без сомнения, татары оказали значительное влияние на развитие и характер русской княжеской охоты XIII, XIV и следующих веков». Кроме того, описанная охота проходила на восточной окраине тогдашней Руси, так что собаки, которыми проводилось «зверское уловление заецов», вполне могли быть, если и не чистопородными восточными борзыми, то мешанными. Кстати, по поводу того, что «тот же отрывок говорит и о наличии во времена «князя Данила Суздальского» гончих собак: «И злая княгиня Улита... сказала: «Есть у мужа моего пес выжлец...». Об этом тоже было известно задолго до появления статей А.Оболенского. Например, в своей «Царской охоте» Н.И.Кутепов отмечает, что в одной из былин так называемого Владимирова (980 – 1015) цикла упоминается «выжлок»: «Молодой Збут Королевич отвязывал от стремени выжлока и спускал с руки ясного сокола, и наказывал он выжлоку: ”А теперь мне не до тебя пришло, а и ты бегай, выжлок, по тёмным лесам и корми свою буйную голову”; и ясну соколу он наказывает: “Полети ты, сокол, на синее море и корми свою буйну голову, а мне, молодцу, не до тебя пришло”». Кстати, из контекста становится ясным, что «выжлок», в данном случае, видимо, применялся в качестве подсокольей собаки. В этом же качестве, вероятно, применялись и те собаки, о которых упоминается в грамоте новгородцев XII в.
Возвращаясь к вопросу о том, была ли известна охота с ловчими собаками собственно монголам в Средние века, то сказать об этом вполне определённо, трудно. Но, если принять во внимание, что такая охота была известна их южным соседям – китайцам («Ои Р, XXIв», №7/2007), и тот факт, что северные кочевые племена, впоследствии образовавшие монгольскую империю, на протяжении всей своей истории, мягко говоря, контактировали с китайцами, то можно предположить, что всё-таки была. Кроме того, нельзя забывать и о роли Великого шёлкового пути, который связывал Восток и Запад: кочевые тюркские и монгольские племена могли заимствовать борзых с Запада ещё задолго до Средних веков.
Вызывает удивление и то, что А.Оболенский считает «нелепым» предположение Н.П.Кишенского о том, что «борзых монголо-татары захватили по пути, во время завоевательных походов по землям, населённым арабами». Но подобного рода факты, относящиеся к истории русской псовой охоты, широко известны: о них писали и барон Г.Д.Розен, и Л.П.Сабанеев, и Н.И.Кутепов. Почему же А.Оболенский считает «нелепым» предположение Н.П.Кишенского о том, что и монголы могли действовать таким же образом?
Теперь – о древней собаке ариев. И здесь А.Оболенский лишь пересказывает то, что написал об этом в своём «Очерке истории борзой собаки» (1891) барон Г.Д.Розен, считавший древнеарийскую собаку «прямым родичем нашей псовой борзой» и, – что совсем уж забавно! – пересказывает то, что писал о ней … Л.П.Сабанеев. Добавленные к этому А.Оболенским «две гипотезы исходного расселения ариев» (без указания авторов этих гипотез, разумеется) никакого принципиального значения для решения вопроса о генезисе русской псовой борзой не имеют. (Замечу в скобках, что предложение А.Оболенского принять европейскую гипотезу «исходного расселения ариев», лишено всякой логики. В самом деле, если, как о том свидетельствуют результаты археологических раскопок в Европе в слоях, относящихся к каменному веку, не обнаружено костей крупной «борзовидной» собаки, то это говорит о том, что в каменном веке в Европе такой собаки не было. А поскольку в каменном веке в Европе не было ещё и арийцев, то обнаружение костей крупной «борзовидной» собаки в слоях, относящихся к бронзовому веку – периоду, в который в Европе появляются арии – со всей очевидностью доказывает их (ариев) неевропейское происхождение, и, соответственно, неевропейское происхождение их собак. Т.е. тех собак, которые, согласно предположению барона Г.Д.Розена, и являлись «прямым родичем нашей псовой борзой». Но это так, что называется, к слову). Более важен вывод, к которому приходит А.Оболенский. Считая «нормандских борзых в Скандинавии и дирхаундов с ирландскими волкодавами на Британских островах» прямыми потомками «ископаемой собаки Иностранцева», А.Оболенский совершенно справедливо замечает, что, «говоря о русской псовой борзой или её британских сородичах, мы всё-таки не должны считать их тождественными общей предковой форме – арийским собакам. Прошедшие тысячелетия, различия в геоклиматических условиях и требования к собакам, предъявляемые древними ( и более современными) охотниками, несомненно, внесли в экстерьер арийской борзой (?! – В.С.) ряд существенных изменений». А вот тут – стоп! Если, как совершенно справедливо замечает А.Оболенский, между русской псовой борзой и арийской собакой нельзя поставить знак равенства, то каким образом древняя арийская собака “превратилась” в русскую псовую борзую? Ответа на этот вопрос у А.Оболенского, судя по всему, нет. А ведь именно поиску ответа на этот вопрос и была посвящена большая часть главы из «будущей монографии»! Нельзя же всерьёз считать ответом на него ссылку на то, что «прошедшие тысячелетия» «внесли в экстерьер арийской борзой ряд существенных изменений». Существенные изменения в экстерьер собаки могут быть внесены только метизацией! И тут возникает второй вопрос, тесно связанный с первым: какие породы собак участвовали в этой метизации? Ответа и на этот вопрос у А.Оболенского также не имеется. (А ведь голая морда и способность даже современной русской псовой борзой “держать ухо востро” со всей очевидностью свидетельствуют о том, что среди её предков, помимо вислоухих, (которыми», по-видимому, были, вопреки утверждению А.Оболенского, «kurtzi» Герберштейна) должны были быть и остроухие собаки, о чём, кстати, писал в своё время Л.П.Сабанеев). Так было ли долгожданное «обретение истины», о котором поспешил возвестить нам автор со страниц журнала «Охота и Рыбалка XXI век»? Не остался ли вопрос о происхождении русской псовой борзой таким же открытым, каким он был в веке XIX? Внесла ли глава из «будущей монографии» большую ясность в этот вопрос? Очевидно, что – нет. Мы находим в ней лишь то, о чём уже не раз читали у других авторов, да безуспешные попытки опровергнуть высказанные некоторыми из них гипотезы. Но даже добросовестной компиляции у А.Оболенского не получилось, поскольку в его статьях мы то и дело сталкиваемся с некорректным цитированием, беззастенчивым использованием фактов, найденных другими, «без отсылки на их авторство», и, наоборот, ссылкой на источники, с которыми А.Оболенский явно не знаком. Всё это, мне кажется, могло бы послужить основанием для современных любителей борзых выразить «своё порицание» А.Оболенскому, как в своё время «секция псовых охотников <…> единогласно выразила полнейшее порицание журналу «Природа и охота» за вред, приносимый делу охоты, и псовой охоты в особенности…». Во всяком случае, я так считаю.

ВЛАДИМИР САМОШИН.
2010 г.

ПОВТОРЕНЬЕ – МАТЬ УЧЕНЬЯ
«Графоманы Москвы,
меня судите строго,
но крадёте мои
несуразные строки».
Андрей Вознесенский.
За что я «люблю» наших профессионалов, так это за их неколебимую уверенность в своей правоте, и столь же неколебимую уверенность в своём праве поучать «неразумных» любителей. Очередная статья одного из таких профессионалов, Лады Пономарёвой, – «охотника, эксперта, заводчика, полевика» всея Великия, и Малыя, и Белыя Руси – опубликована в «РОГ», №47/2010 под характерным заголовком: «Идеальная охотничья собака – какая она?» («Скромность украшает? – К чёрту украшательства!»)
Не вступая в полемику с автором, и не обращая внимания на ужасающий русский язык, которым написана статья, выскажу лишь несколько своих замечаний.
Когда, ровно четыре года тому назад, в ноябре 2006 года, была опубликована моя статья «О “новых” Правилах испытаний борзых» (ОиР, №11/2006), то она прошла почти незамеченной. Откликнулся лишь А.Оболенский, который, к сожалению, вместо серьёзного обсуждения затронутых мною вопросов, предпочёл встать в позу ментора. Результатом последовавшей затем полемики, явилось … моё «отлучение» от редакции «РОГ», что лишний раз подтвердило незыблемость положения о том, что «прав не тот, кто прав, а тот, у кого больше прав». «И это – минус». Но, как выясняется, был у той полемики и свой «плюс», который заключается в том, что затронутые мною вопросы побудили-таки и некоторых экспертов задуматься над тем, что прежде они считали само собой разумеющимся. Не скрою, мне было приятно читать статью С.Матвеева (РОГ, №21/2008), в которой он признавался, что долго «не замечал всего несовершенства, всех недостатков Правил испытаний борзых собак по вольному зверю», но «практика судейства испытаний показала их недостатки». В своём отклике я писал, что «статья Сергея Матвеева … свидетельствует, на мой взгляд, о том, что догматизм и схоластика, свойственные первым “откликам” на мою статью, начинают уступать место попыткам непредвзято взглянуть на действующие Правила».
И вот, спустя ещё два года, я, с не менее приятным чувством, узнаю, что идеи, высказанные мною четыре года тому назад, стал разделять ещё один эксперт, да ещё какой! «Которого знает практически любой борзятник бывшего СССР»! Правда, в целом статья Л.П. почти бессодержательна и построена, в основном, на «повторении пройденного», причём «пройденного» другими. Но, самое главное, заявив, что «без понимания цели невозможно выработать пути для ее достижения», подводя итог сказанному, призывает читателей… «искать пути» достижения идеала! Иными словами, признаётся в своём незнании ответа на поставленный ею же самой вопрос!
Теперь – о повторении пройденного. Л.П. пишет, что «несколько лет назад», обсуждая «сложную и абсолютно неприменимую на практике таблицу определения резвости», «довольно неожиданно» (!) пришла «к выводу, что в реальной полевой работе абсолютная (м/с, км/ч) резвость нас вообще не интересует! А интересует резвость относительная, то есть может или нет борзая догнать объект охоты». Жаль, что Л.П. не уточнила, были ли ею где-либо опубликованы эти «неожиданные» выводы, поскольку в противном случае у меня вполне обоснованно могут возникнуть сомнения в их оригинальности. Дело в том, что ещё в 2006 году, я писал, имея в виду действующие Правила полевых испытаний борзых, что «практически все показатели полевого досуга либо в принципе не могут быть оценены в условиях полевых испытаний, либо такая оценка окажется весьма и весьма неточной». («О ”новых” Правилах испытаний борзых», ОиР, №11/2006). В той же своей статье я писал и о том, что проверять следует только «относительную (по отношению к резвости русака) резвость борзой».
Что касается «некоего хортого кобеля» Е.Халмоши, который, «имея несколько дипломов I степени, не обладал необходимой для этой степени диплома резвостью», так в этом нет ничего удивительного. В упомянутой уже статье 2006 года, я показал, что требование Правил, касающиеся присуждения борзой диплома I степени, в принципе невыполнимы! По одной простой причине: «борзой пришлось бы для этого развить скорость как минимум (без учёта времени, которое требуется охотнику, чтобы сбросить борзую со своры) в два раза превышающую скорость русака. А это значит, что если принять “скорость быстро бегущего зайца” равной 10 м/с, то окажется, что борзой, не говорю уже: поймать, а чтобы только натянуть на угонку, потребовалось бы развить скорость в два раза большую, т.е. 20 м/с! А это «не по ногам» и многим беговым грейхаундам!» (ОиР, №11/2006). Так что нет ничего удивительного в том, что Е.Халмоши считает, что её кобель не обладает «необходимой для этой степени диплома резвостью». Удивительно другое: то, что эксперт, проводивший проверку полевых качеств борзых, невзирая на это, «нарисовал» ему этот диплом! Впрочем, действующие Правила испытаний позволяют экспертам многое. Именно для того, чтобы исключить подобного рода «фокусы», я и предложил ещё в 2006 году новый подход к проверке полевого досуга борзых. Основные положения его, также как и доводы в пользу его принятия, были опубликованы в упоминавшейся уже не раз статье «О “новых” Правилах испытаний борзых». Считаю нелишним, однако, вновь привести их здесь, уже в виде «Проекта».

ПРАВИЛА ПРОВЕРКИ ПОЛЕВОГО ДОСУГА БОРЗЫХ*
(ПРОЕКТ)
1. Проверка полевого досуга борзых проводится в сроки, разрешённые органами областного (краевого, республиканского) Охотнадзора для охоты на зайца-русака.
2. Проверка производится по чернотропу при температуре воздуха не выше +12 град. Цельсия, и по белой тропе при высоте снежного покрова не более 10 см и температуре воздуха не ниже – 10 град. Цельсия.
3. Запрещается проведение проверки полевого досуга в условиях, делающих невозможной скачку борзых или могущих привести к их травмам. Решение о том, подходят или нет условия для проведения проверки, принимают сами участники непосредственно перед выходом в поле. В случае возникновения разногласий по этому вопросу, участники, не согласные с решением, вправе отказаться от участия в проверке полевого досуга своих борзых.
4. Каждый участник может вести на своре не более двух борзых одной породы.
5. Проверка полевого досуга может проводиться как у одиночной борзой, так и у пары борзых.
6. Если возникает необходимость составления пары, то это производится только по обоюдному согласию владельцев одиночных борзых.
7. После принятия решения о выходе в поле, судья составляет список участников и проводит среди них жеребьёвку, результаты которой записывает в протокол.
8. После жеребьёвки участники разравниваются в линию, с интервалом, величина которого устанавливается председателем судейской комиссии, исходя из конкретных условий местности, и занимают места, соответствующие выпавшему им номеру.
9. Число участников определяется таким образом, чтобы на каждых троих приходился один судья или ассистент.
10. После построения в линию участники, по команде судьи, начинают движение по полю.
11. Судья и ассистенты движутся пешком позади линии участников на расстоянии 10 – 15 м от неё.
12. Те участники, которые не попали в первую линию, движутся на расстоянии 150 – 200 м позади неё.
13. Травить разрешается того русака, который побудился на расстоянии 40 – 60 м непосредственно перед участником или слева от него.
Вернуться к началу страницы
 
+Цитировать сообщение

ОтветитьСоздать новую тему

 



Текстовая версия Сейчас: 22.11.2017, 19:01